Книга Восьмое министерство, страница 23 – Константин Набутовский

У каждого — свой, но выполнены в одном ключе: простые, понятные, с ладонью в центре.

У Смирения — ладонь, прикрывающая пламя.

У Благодарности — ладонь, поддерживающая Солнце.

У Спокойствия — ладонь, опущенная на поверхность воды, как бы удерживающая волны.

У Труда и Смысла — ладонь, сжимающая молот.

У Меры — две раскрытые ладони, обращённые друг от друга, как чаши весов.

У Чистоты — ладонь, на которой стоит прозрачная чаша с водой.

У Любви — две ладони, как бы обнимающие сердце.

Эмблема Совета Совести выглядела так же, но в каждой из семи точек одинакового размера был свой знак. И все они тоже соединялись в единую сеть.

— Там собирается Совет? — спросил я.

— Да, — сказала Нина. — Когда нужно обсудить хрупкое.

— Хрупкое?

— То, что не любит громких голосов.

Я присел на край пилона «Мера» — не прислоняясь, чтобы не оставлять следов. Ветер слегка трогал волосы — ветер, наконец, был ветер, а не дозированное движение воздуха. Интересно, это только тут, на площади так?

Я сидел и думал: «Два министра — вчера и сегодня. Подряд. А город — продолжает жить своей жизнью».

— Иннокентий, — позвала Нина. — Нам пора.

— Подождите минуту, — сказал я. — Ещё один вопрос. Чисто теоретический.

Они внимательно посмотрели на меня.

— Говори, — сказала Нина.

— Если в городе двадцать лет не было «внезапностей», — я машинально вынул из кармана свой блокнот, — значит, кто-то следит, чтобы их не было. Я правильно понимаю?

— Мы все следим, — ответила Нина.

— А если кто-то захочет, чтобы «внезапность» была? — спросил я. — Теоретически.

Нина встретила мой взгляд прямо.

— Тогда он столкнётся не с человеком, — сказала она. — А с системой. И проиграет.

— «Система» — это кто? — не отступал я.

— Город, — коротко ответил Антон.

Я только кивнул, но слова «внезапность» и «система» по-прежнему не давали мне покоя.

По дороге в редакцию мы ещё прошли мимо «Института Труда и Смысла». Через стекло было видно: в зале люди, одетые в коричневую форму, стояли у нескольких длинных столов в центре и что-то собирали. У входа висел информационный экран: «Набор на курсы переподготовки. Заявки — по мере». И тут «по мере»? Похоже, это слово было здесь почти молитвой.

— Работа у нас — это не только производство, — сказал Антон, проследив мой взгляд. — Это способ не потерять смысл.

— И как вы понимаете «смысл»?

— Смысл — это когда вечером не стыдно за прожитый день, — ответил он. — Не когда тебя хвалят, а когда ты сам чувствуешь.

— Но без гордости, — тихо добавила Нина. — У вас не так разве?

— Потому что гордость — у вас преступление, — сказал я.

— Не преступление, — покачал головой Антон. — Риск.

— Риск раскачки, — добавила Нина.

Господи, как же у них тут всё запутано? Из благих намерений сделать «фетиш» — это надо умудриться.

Мы пошли дальше. В одном дворе дети занимались на площадке — пятеро подростков лет двенадцати в одинаковых серых футболках сидели прямо на траве и делали упражнения, похожие на дыхательную гимнастику. Тренер говорил тихо, дети слушали внимательно.

— А у вас дети смеются? — спросил я. — Хоть иногда?

— Смеются, — Нина позволила себе еле заметную улыбку. — Но не над другими.

К вечеру город стал теплее — не светлее, именно теплее. Люди шли домой в том же ритме, в окнах зажигался ровный свет. Мы вернулись в «Голос Эха».