Книга Восьмое министерство, страница 24 – Константин Набутовский

На пороге главред остановил нас:

— Что видели?

— Город в ритме, — спокойно ответил Антон. — Распределители работают, Дом Заботы — без перегрузок, площадь — без давки.

— Хорошо, пиши. И про площадь — коротко. Без комментариев.

— Понял, — кивнул Антон.

— Иннокентий Сергеевич, — обратился главред ко мне. — Ваши первые строчки?

Я протянул блокнот. Запись я сделал, когда мы поднимались на лифте: «День, в котором нет случайностей. Всё по мере. Всё ровно. Даже ветер как будто знает, сколько ему можно».

Главред прочитал, кивнул:

— Без «слов-оценок». «Как будто» — уберите.

Если журналисту запрещают оценивать — он превращается в диктора. А дикторам, как известно, платят за отсутствие личного мнения.

— «Как будто» — это не мнение. Это и есть мера, — сказал я.

Он пристально посмотрел на меня, потом коротко кивнул:

— Ладно. Оставьте.

Мы поднялись в сектор. Антон сел за терминал и начал печатать обзор. Нина стояла у окна, смотрела на город, будто проверяя, на месте ли каждый дом.

— Скажи честно, — обратился я к Антону. — За двадцать лет действительно «внезапных» не было?

— Не было, — ответил он, не поднимая головы. — Я бы знал.

— Тогда — простая математика, — сказал я, медленно, чтобы услышали не только они, но и я сам. — Вчера вечером — Министр Чистоты. Сегодня утром — Министр Смирения. Две смерти подряд. В городе, где «внезапностей» не было уже двадцать лет. Вам не кажется это странным? Необычным, по крайней мере.

Нина повернулась.

— К чему вы клоните?

— К тому, — жёстко ответил я, — что, возможно, это не «внезапности».

Повисла полная тишина. Кто-то в соседнем секторе чихнул, и звук показался слишком уж громким.

— Это домыслы, — сказала Нина.

Я пристально посмотрел ей в глаза.

— Нет. Это простая констатация фактов.

Антон замер над клавиатурой. Посмотрел на меня, будто прикидывал: воспринимать всерьёз или не воспринимать.

— Да, у нас не было вот так — «сразу двое», — медленно произнёс он. — Это верно.

— Значит, либо система дала сбой, либо… — я сделал намеренную паузу, — либо кто-то научился ей мешать.

Нина сжала губы.

— Будьте осторожны с такими формулировками, Иннокентий. Здесь слова — часть конструкции. Неловкое слово — как трещина.

— Понимаю, — кивнул я слегка раздражённо. — Но если трещина есть, её не заделаешь молчанием.

В это время снаружи протянулся низкий, едва слышный бас, похожий на Глас Совести, но с каким-то другим, глубинным тембром. Как будто город перевёл дыхание.

— Брифинг через час, — тихо сказала Нина. — Поедем вместе.

— Поедем, — кивнул я.

Она уже повернулась к двери, а я посмотрел на таблицу у Антона за спиной: семь слов, семь пилонов, семь спокойных слов — «Смирение» и «Чистота» теперь с тонкими чёрными лентами в углу.

Двадцать лет — ни одной внезапности.

И двое — за менее чем сутки.

Город жил. Город держал ритм. Но где-то в глубине этот ритм сбился на долю одного удара. И я вдруг подумал, что Эхо — это не только название. Это предупреждение.

Эхо бывает только тогда, когда кто-то издал звук. И у меня было стойкое ощущение: первый звук тут уже прозвучал.

После брифинга, на котором, собственно, ничего нового не прозвучало, Нина отвезла меня домой — ей необходимо было вернуться в свой отдел. Она коротко попрощалась, сказала, что утром заедет также в восемь и сразу уехала.