Книга Восьмое министерство, страница 26 – Константин Набутовский

Я, как и ночью, повторил всё в тех же пропорциях: две ложки кофе, две — сахара. Залил кипятком. Небеса не разверзлись. В душе — как будто взломал сейф. Я тихо рассмеялся, чтобы не вызвать у себя же чувство вины.

В дверь позвонили. Я открыл — на пороге стояла Нина: тот же серый форменный костюм, волосы убраны идеально, косметики, которая ей, впрочем, была и не нужна — почти ноль. Служебная аккуратность в чистом виде. В глазах — немой вопрос: «Всё нормально?»

— Доброе утро, — сказала она ровно.

— Доброе, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — А кофе у вас тут по талонам?

Она улыбнулась почти незаметно, как будто это была программа: «На данную реплику рекомендована улыбка пункт 4.1».

— Рационы, — объяснила она. — Для поддержания баланса. Нормативы. Для здоровья.

Я взял чашку, сделал большой глоток. Она ничего не сказала: скорее всего, просто не подумала, что я пью уже четвёртую чашку за сутки при норме — две.

Уже в машине, по дороге в редакцию, я сказал:

— Нина, представьте: у вас есть железный свод правил, чтобы люди не ссорились, не обижались, не унывали. И вы им это даёте — ровно по норме. А если кто-то захочет поссориться? Или обидеться? Или, не приведи Господь, посмеяться до слёз? Вы что, их лишаете права на жизнь?

Она посмотрела на меня, словно оценивая, опасен ли я как вирус, или просто тихий ненормальный. Вирус, конечно, громко сказано. Максимум — раздражитель. Но средней устойчивости.

— Мы не лишаем, — терпеливо ответила она. — Мы минимизируем вред. У нас есть алгоритмы, исследования. Если человек получает больше стимулов, чем положено, баланс нарушается. А баланс — это безопасность.

— Баланс, — повторил я. — Снова этот ваш пресловутый баланс. Это когда все одинаково скучны? Или, когда никто не дышит полной грудью?

Она вздохнула, и в этом вздохе впервые я услышал что-то человеческое.

— Здесь безопасно, — сказала она мягче. — Безопасно и гармонично.

Я смотрел в окно: город проплывал мимо — ровные ряды деревьев, люди, движущиеся как по нотам.

— Я не собираюсь взрывать купол, — ответил я. — Просто хочу чашку кофе, потому что ночью спал плохо, а я хочу думать ясно. Разве это преступление?

Она открыла рот, хотела возразить, потом закрыла и улыбнулась — уже не служебно, а по-человечески, как будто поняла, что наша маленькая ссора — не про кофе вообще.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ваше дело. Вам простительно пока, всё-таки — «не наш». Но помните: у нас везде камеры и датчики.

Я чуть не сказал: «А в душе тоже?» — но вовремя прикусил язык. Надо же сохранять хотя бы иллюзию благоразумия.

— И что? — я вытащил из кармана карточку. — Я же не инопланетянин. Хоть карточка и чёрная, но она есть. Значит, меня в какой-то степени признали. Я не люблю, когда за мной наблюдают. Но я и не прячусь.

Нина как-то по-другому посмотрела на меня. Но не оценивающе. В её взгляде впервые появилась… заинтересованность, что ли…

— Потому что вы — потомок, — тихо сказала она, опустив взгляд. И я услышал уважение в голосе. Но от этого стало как-то не по себе.

«Потомок» — слово с горчинкой. Я кивнул, но мысль закралась: потомок — значит, привилегия. Привилегия — значит, ответственность. А я пока чувствовал только одну обязанность — быть самим собой.

— И если уж на то пошло — меня что, за чашку кофе не по регламенту арестуют или расстреляют, блин? — я попытался немного разрядить напряжение.