Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 109 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я сунул руку в кожаный кошель на поясе и достал из него горсть чугунных шариков. Каждый не больше сантиметра в диаметре. Я разжал ладонь и высыпал их на карту с сухим стуком.

— Смотрите. В одном выстреле больше семидесяти таких шариков, — я обвел воевод взглядом. — У нас двадцать орудий, которые за несколько ударов сердца выплюнут по семьдесят штук картечи, это тысяча четыреста смертельных кусков металла, летящих плотной стеной. Прибавьте к этому ещё стрелы и болты наших лучников. — Я сделал паузу. — Вы представляете, что произойдет всего за минуту с первыми рядами противника? От них останется кровавое месиво. Они совершили ужаснейшую ошибку, выстроившись так близко к берегу, и мы этой ошибкой воспользуемся.

— Более того, — выступил князь Бледный. — Мы специально начнём спускать плоты под их огнём. Они выстроятся у берега, и тогда мы ударим по ним.

В шатре повисла плотная тишина. Воеводы переглядывались и споров не был от слова совсем.

Вскоре воины отправились в лес рубить бревна для плотов. Тем временем легкая конница разъехалась рыскать вдоль берега в поисках бродов, по которым враг мог бы ударить нам в спину или обойти с флангов. Я лично распорядился о выставлении усиленных караулов.

Обустройство военного лагеря в пятнадцатом веке — это зрелище похлеще любого современного логистического кошмара. К слову, обоз тянулся в лагерь до наступления сумерек. Но даже так поляна была усеяна людьми лошадьми и скотом.

Место вокруг командирского шатра обросло охраной, десятками самых надежных воинов из моей дружины. Рядом ставились шатры знатных бояр, воевод и дьяков, отвечающих за казну и провиант.

Пехота и ополчение обустраивались проще. Никаких комфортных палаток. В ход шло все, нарубленный лапник, связанные ветки, куски рогожи, снятые с телег. Зачастую просто спали под открытым небом, завернувшись в плащи, сбиваясь в кучи вокруг костров ради тепла. Костры, к слову, жгли нещадно, лес вокруг лагеря исчезал на глазах, превращаясь в дрова для варки каши и обогрева тысяч людей.

Особая забота — лошади. Конница и обоз требовали невероятного количества фуража. Коней сгоняли в огромные табуны на отведенные пастбища, за которыми зорко следили специальные табунщики. Лошадей треножили или привязывали к вбитым в землю кольям, чтобы не разбрелись. Запах навоза, конского пота и дешевой похлебки сливался в единый, непередаваемый аромат военного лагеря, который въедался в одежду и волосы. Обозные телеги ставились по периметру, образуя импровизированный вал, или «гуляй-город», за которым, в случае внезапного налета, можно было укрыться лучникам и арбалетчикам. По краям лагеря обязательно рыли отхожие места, глубокие траншеи, которые засыпали землей по мере заполнения, чтобы не разводить заразу.

А с противоположного берега доносились крики противников.

Новгородцы, стоявшие на противоположном берегу, расхаживали вдоль кромки воды и орали во всю глотку всякую мерзость. У меня перед глазами сразу всплыла физиономия Патрикеева. Точно так же он сидел на другом берегу Москвы-реки, кривлялся и похвалялся тем, что предал клятву. Ничего не меняется.

В какой-то момент, когда очередной знатный боярчонок в богатой шубе вылез вперед и завел визгливую песню о том, что Мария Борисовна шлюха, а мы все цепные псы, идущие на поводке у бабы, и потому недостойны ни чести, ни уважения, у меня внутри все закипело. Рука сама собой дернулась к арбалету.