Книга Демон из средней школы. Повесть первая, страница 47 – Фил Шрайбер

Танто он взял с доски. Ножны положил рядом, лезвие — поперёк колен, обухом к себе.

Танто зазвенел тихо, словно за стеной. Ладони едва чувствовали тепло. Котори подождал, но песня так и не набрала силы.

В звоне снова появились руки кузнеца — молодые, сильные. Издалека донеслись голоса у горна, все разом. Он их уже знал. Один звал по имени, другой просил отпустить. Сто голосов.

За ними пришли кровь и шипение раскалённой стали. Потом огонь стал слабее, руки кузнеца остыли, и воспоминание оборвалось.

На солнце клинок пел сам, и песня не кончалась. Здесь от неё остался только звон — тонкий, ровный.

Котори смотрел на лезвие и заметил поверх лунного света два жёлтых огонька — отражение собственных глаз. Он наклонился ближе. Звон усилился. До солнечной песни ему было далеко, но Котори снова увидел руки у горна. И всё началось сначала.

Он отвёл лицо, и звон ослаб. Наклонился — снова пришли жар, руки, голоса.

В мае, под луной, он зажмуривался: пусть светит одна луна. Теперь не стал.

— Ещё раз, — сказал он лезвию.

Как на барабане. Если сбился — можно с начала. Сбивался он на одном и том же месте: там, где начинались голоса. Дальше шло само.

Он попробовал слушать по одному, как просил Гин читать карту. Не вышло. Голоса сливались; стоило ему прислушаться к одному, как его заглушали остальные.

— Я слышу, — сказал он им.

Они его не слышали. Они шли к огню.

— Как вас звали?

Звон продолжался. Он слышал, как они зовут друг друга, но разобрать имена не мог.

На лезвие сел мотылёк. Пришёл на свет — на его свет. Котори подставил палец.

— На меня. На него нельзя.

Мотылёк перебрался, посидел и улетел в дверь. За ним прилетели ещё два; он пересаживал их на рукав, и они сидели там, пока он слушал. Когда он наклонялся, они перебирались выше, к плечу.

* * *

Луна поднималась, и полоса света отступала к порогу. Котори подвинулся следом и почувствовал, как затянулись полоски ткани на рукавах.

Он ослабил узлы — зубами и одной рукой, как перетягивал на пустыре. Ткань, наверное, села от дождя.

Внизу гасли окна. Вокзал не гас никогда.

Пол был холодный. Ноги затекали; он вытягивал их по очереди и снова подбирал, не выпуская рукояти.

С каждым разом в звоне было больше всего.

До огня было темно и тесно. Камень. Так долго, что темнота была не темнотой, а просто — всем. Потом камень раскололи, и внутри оказалось железо — не такое, как в гвоздях: сырое, без формы, с камнем пополам. Его несли к огню в руках, которые Котори знал. Огонь отделял камень от железа; камень уходил, железо оставалось. Это было первое, что оно помнило: как его вынули из темноты и как стало горячо.

Что из него делают, железо не знало. Оно знало огонь и удары.

Потом жар. Голоса.

Их привели — насильно. Вели к горну, и они уже понимали, что будет дальше. Кто вёл, железо не запомнило, ему было не интересно: оно смотрело в огонь и дышало огнём.

Котори понимал это так же ясно, как просьбы на дощечках: их жизни отдали за меч. Их самих никто не спрашивал.

Что стало с ними после смерти, железо не помнило. В его памяти остались кровь и оборвавшиеся голоса. И вкус крови. Железо шептало, что вкус этот — особенный.

Котори убрал лицо от лезвия. Звон стих. Из щели тогда пахло сладковатым, и он не захотел узнавать — чем именно. Теперь точно узнал.