Книга Кризис Ж, страница 175 – Евгения Батурина

Мы прошли к дальнему подъезду, Филипп открыл тяжелую дверь и, навалившись на нее плечом в сером пальто, пропустил меня вперед. Я заметила на пальто трио снежинок – значит, опять снег, а я и не заметила. Снежинки красиво таяли, давая себя перед этим рассмотреть.

В лифте Филипп не пытался меня поцеловать, хотя выглядел и улыбался так, будто сейчас попытается. Я аккуратно промокнула пальцем маленькую капельку на его пальто – то, что осталось от снежинки. Когда мы вышли на лестничную клетку, я увидела в окно, что снег уже пошел крупными яркими хлопьями. Еще недавно я думала, что такое может быть только при Боре.

Как у него дела в Израиле? Неизвестно. У меня в Москве дела хорошо.

Мы с Филиппом приехали на седьмой этаж. Он сунул ключ в крайнюю справа дверь. За ней послышался нетерпеливый, частый, ликующий топот лап и странное повизгивание. Давно дог один сидит, наверное.

— Ну начинается, – проворчал Филипп. – Песни и пляски.

Дверь распахнулась, и на лестничную клетку выкатился маленький черный комок нервов. Комок менял форму, подскакивал, совершал хаотичные движения, врезался посекундно в качественный серый драп Филиппова пальто и тяжело дышал. Повизгивать он при этом ничуть не забывал.

— Гриша! – неласково сказал Филипп. – Гриша, блин! Стой! Или как там – сидеть!

Комок на секунду замер, вытянулся как мог по стойке смирно. Я увидела бородатую черную морду с выступающей нижней челюстью, два блестящих глаза, два уха – перевернутых треугольника, хвост скобочкой и много отчаяния.

— Умница, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Молодец.

От похвалы Черное Отчаяние мгновенно трансформировалось в Черный Восторг. Хвост заработал, как автомобильные дворники в сильный ливень, лапы отбивали дробь – а может, азбукой Морзе сообщали, что молодцу и умницу уже правда-правда, сильно-сильно пора гулять.

— Бельгийский, значит, дог, – произнесла я, когда мы уже втроем с Гришей, радостно пристегнувшемуся к поводку, ехали в лифте. Ну да, Филипп сказал dog sitter – и потом сразу dog, он любит английский, как бы то ни раздражало неподготовленную публику, а я глуповата после кофе со снегом.

— Бельгийский гриффон, – поправил меня Филипп. Он уже не обижался на Гришу и вообще явно обрадовался, что мы поладили. – Помнишь фильм с Джеком Николсоном As Good As It Gets? Там был похожий, но мой еще и черный…

— Ага. Того звали Верделл, в одном переводе я слышала – Почесун.

— Да ладно! – поразился Филипп. – Unbelievable!

— Он у тебя на домовенка похож, – сказала я.

— Ох, – вздохнул Филипп, наблюдая за тем, как домовенок Гриша атакует растущее во дворе дерево. – Надеюсь, это хорошо.

As Good As It Gets. Лучше не бывает.

Тем вечером мы втроем смотрели кино про Джека Николсона и Почесуна, а за окном светились «кубики» Академии наук.

К утру выяснилось, что без очков у Филиппа беззащитный вид – как у отличников, которым надо идти и подтягиваться на физкультуре. Только руки у него оказались вполне сильными.

Нехорошая квартира, нехорошее состояние, 4 ноября

Разбудил меня домовенок Гриша, которому опять надо было гулять. Он топтался у кровати и поскуливал – хотя и пытался себя сдерживать. Филипп на Гришины танцы и вокальные экзерсисы отреагировал просто: накрыл голову подушкой и громко вздохнул. Гриша расстроился и заработал лапами сильнее. Сбегал для убедительности в прихожую – показал, куда ему надо. Вернулся, увидел, что хозяин из-под подушки так и не вылез, разочарованно тявкнул и посмотрел на меня. Морда у него была скорбная, бородатая челюсть подрагивала. Когда я в детстве, обижаясь, выпячивала нижнюю губу, папа называл это «сковородничек» – и тут же делал то, о чем я просила. Грише, в совершенстве освоившего искусство сковородничка, отказать было и вовсе невозможно.