Книга Когда ты говоришь моё имя, страница 26 – Надежда Ковалёва

— Смотри, здесь повторяется номер, который был написан на шкафу возле даты, — сказала она, сопоставляя фотографию со строкой на экране. — Значит, кто-то из людей, работавших в архиве, следил за этими переводами отдельно. Не обязательно потому, что подозревал преступление, но зачем записывать их на дереве, если все выписки лежали в папках?

Сопоставив цифры на снимке с датами в реестре, Максим высказал более простую версию: сотрудник мог временно помечать незакрытые счета, пока разбирал бумаги. Но сохранившиеся надписи шли по датам, а рядом с некоторыми номерами стояли короткие отметки, которые не совпадали с бухгалтерскими сокращениями. Он предложил не пытаться расшифровать их наугад и перенести в отдельную таблицу для проверки. Лера согласилась, хотя ей хотелось немедленно соединить каждую цифру с найденной комнатой и понять, кто оставил эти записи перед пожаром.

На одном из сканов обнаружились две подписи: Виктора Воронского и финансового представителя фонда. Вторая напоминала размашистую подпись Александра Рейна, знакомую Лере по послепожарным актам. Она увеличила изображение, сравнила наклон букв и показала Максиму совпадающую петлю последнего росчерка. Сканы были не лучшего качества; печать местами перекрывала чернила, а бумагу фотографировали под углом. Тем не менее сходство бросалось в глаза, и оттого, как долго Максим не отвечал, становилось всё очевиднее, что он тоже его заметил.

— Ты собираешься проверять подпись? — спросила Лера. — Или сначала получишь от Александра объяснение, почему она здесь?

— Сначала подлинники. Некоторые документы подписывали через доверенных лиц, а часть проводили с факсимиле, — ответил Максим. — Я знаю, как выглядит его подпись, но этого недостаточно, чтобы обвинять человека.

У Максима были основания требовать подтверждений; его привычка принимать решения быстро не распространялась на человека, который после гибели Елены оставался рядом с ним много лет. Лера видела их за одним столом и помнила, каким лёгким мог быть разговор Максима с Рейном, когда речь заходила о детских проделках, часах или саде. Трудно было представить, что он без колебаний согласится увидеть в тех же руках подпись под сомнительными переводами.

— Мне тоже не нужны обвинения без доказательств, — сказала она наконец. — Только я боюсь, что ты будешь искать исключения для него дольше, чем для любого другого. Даже если выписки окажутся настоящими.

Максим болезненно сжал губы и напомнил, что осторожность в финансовом расследовании нельзя считать недостатком сама по себе. Лера признала это, но разговор оттого не стал приятнее. Вчера вечером они почти не касались темы Рейна, зато смогли вместе проверить новые фотографии стен и даже посмеяться над её бесконечными пометками на полях. Теперь за столом снова сидели заказчик и архитектор, которым необходимо было решить, какие факты можно считать установленными. От отношений между ними никуда не исчезала разница в том, сколько каждый из них был готов поставить под сомнение.

Последний перевод в распечатанной цепочке датировался концом октября 2003 года, примерно через пять недель после пожара. В то время Виктор Воронский, насколько знал Максим, всё ещё находился в клинике. Он показал Лере копию доверенности, которую успел разыскать, и объяснил, почему на её основании одни действия могли быть допустимыми, а другие требовали отдельного подтверждения владельца. Не все юридические подробности имели отношение к восстановлению дома, зато теперь становилось понятно, почему Рейн присутствовал почти в каждом послепожарном документе и почему нельзя было просто сопоставить две подписи и объявить дело закрытым.