Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 4 – Татьяна Михаль

Обалдеть просто.

— А что это вы, барышня, какие-то странные слова давеча говорили? – вдруг спросила Пелагея Степановна, понизив голос. – Когда в себя приходили. Бормотали что-то ужасно странное.

Я внутренне напряглась.

— Что именно? – спросила её, сохраняя лицо кирпичом.

— А кто ж его разберёт! Какое-то слово чудное, то ли «амбула», то ли «ампула»... И ещё поминали некого Руслана крепким словцом. Не думала, что вы знаете такие слова. Но откуда, неужель из газет и романов?

Класс, я в бреду поминала бывшего.

Я попыталась изобразить смущение. Честно признаюсь, актриса из меня отвратительная.

— Сон мне дурной приснился, будто я в лавке товар проверяла, а он весь перепорчен… Будто поставщик Руслан обманул… А «амбула» – это... э-э-э, по-персидски. Сорт ткани из шёлка … из самой Персии. Лучшая ткань.

Погодите. Шёлк же из Китая возили? Или из Персии тоже?

М-да, историк из меня ещё хуже, чем актриса.

Пелагея Степановна понимающе закивала, а вот чиновник подозрительно прищурился. Лишь девица Лиза мечтательно проговорила:

— Ах, как это интересно, настоящий персидский шёлк... У героини в романе была шаль из амбулы... В книге той она от этого замуж и вышла... Может, амбула с замужеством помогает, не знаете ли?

Я мысленно выдохнула.

Карета тряслась. Горы за окном становились всё выше и мрачнее. Солнце клонилось к закату, заливая долину тревожным рыжим светом.

Я смотрела на эту красоту и думала о том, что моя прежняя жизнь, а именно пациенты с различными видами травм и переломов, консилиумы, квартира на шестом этаже, ещё вечно протекающий кран на кухне и проклятый звонок Руслана, осталась где-то невероятно далеко.

Может быть, её вообще не было? Может, я всегда была Марьей Арсеньевной Зориной, купеческой дочкой с истерическим расстройством, и весь мой двадцать первый век – это просто бред воспалённого девичьего мозга?

Но тогда откуда я знаю, как накладывать швы, помню латынь и названия всех костей человеческого скелета?

Нет, бредом это быть не могло. Слишком уж подробным был бред.

Я, Марья, тридцати четырёх лет от роду, ведущий хирург-травматолог, без мужа и детей, даже без кота, зареклась связываться с кавказскими мужчинами после трёх лет адской пляски с Русланом.

И я каким-то образом угодила в тело девицы чёрт знает какого века.

Что со мной? Я в коме? Перемещение во времени? Как это объяснить с научной точки зрения, я совсем не знала.

Но факт оставался фактом, я была здесь. И, судя по тому, что прежняя Марья померла, мне предстояло здесь выживать.

Тут Никодим Силыч снова завёл свою шарманку:

— А вот у титулярного советника Пафнутьева, царствие ему небесное, такая же боль в боку была, и что ж вы думаете? Помер-с.

— Да будет вам! – не выдержала я. – Не помрёте вы! У вас не печень и не селезёнка и уж точно не поджелудочная. У вас желчный пузырь пошаливает от жирной пищи и малоподвижного образа жизни. Ешьте меньше сдобы, гуляйте пешком, и проживёте ещё лет пятьдесят, если не больше.

В карете повисла тишина. Никодим Силыч уставился на меня с таким видом, будто у меня выросли оленьи рога и пробили крышу кареты.

Пелагея Степановна приоткрыла рот. Даже Лиза оторвалась от своего томика и удивлённо захлопала глазами.

— Марья Арсеньевна, – пробормотала Пелагея, – откуда ж вы про такие вещи знаете? Девице не пристало...