Книга После развода. ( Не) Надейся вернуться, страница 64 – София Брайт

Дорога до нашего поселка будто бы никогда не закончится.

Я стараюсь вести внимательно. Перестраиваюсь, торможу на светофорах, и каждый раз, когда педаль тормоза уходит под ногу, перед глазами встает картинка того, как машина бывшего несется на красный.

И все из-за меня.

В доме тихо. Степан и Федя уже должны спать. Я поднимаюсь наверх, останавливаюсь сначала у комнаты младшего. Он спит, раскинувшись звездой на кровати. Его лицо в свете ночника кажется таким беззащитным.

Захожу к Степану, но он не спит. Сидит у окна, в наушниках, и смотрит в темноту. Замечает меня и сдергивает затычки с ушей.

— Ну? — спрашивает напряженно, но в глазах, пойманных в отблеске уличного фонаря, читается страх. Он все понимает. Чувствует.

— Папа пришел в себя, — говорю прямо, без предисловий. Степану не нужна ложь. — У него перелом ключицы и ребер. Требуется операция.

Степан замирает. Его лицо каменеет, но я вижу, как дрожит его подбородок.

— Насколько все серьезно?

— Врачи говорят, что жизнь вне опасности.

— Но как так получилось? Кто виноват в аварии? — он задает правильные вопросы.

— Это случайность.

— Случайность, — передразнивает он беззлобно, отворачиваясь к окну. — Он что, забыл, как водить?

— Степ, не надо так.

— А как надо? — резко оборачивается он.

Но в его голосе нет злости. Только боль, та самая, подростковая, которую он маскирует под агрессию. Ему страшно, и он больше не хочет перемен.

— Завтра поедем к нему, — говорю я. — После школы. Вместе.

— Я не поеду.

— Это твой выбор. Но он твой отец. И ему сейчас… одиноко и страшно. А теперь спать, — говорю ему, кивая на наушники.

— Ага, — отвечает он, поднимаясь с подоконника и ложась в постель.

Федя, в отличие от брата, не скрывает эмоций, узнав об отце. Он очень сильно расстроился. Я обнимаю его, глажу по спине, шепчу утешительные слова. Говорю, что папа сильный, что все будет хорошо. Степан молча собирается в школу и не вмешивается в наше общение.

Проводив их, я иду собирать вещи для Глеба. Пижама, туалетные принадлежности, зарядка. Действия привычные, почти механические. Беру его любимый гель для душа, тот самый, запах которого когда-то сводил меня с ума, а теперь лишь щекочет нервы горьким воспоминанием. Кладу в сумку.

И в этот момент, среди тишины и привычных запахов нашего — моего — дома, меня накрывает. Не боль, не жалость. Гнев. Бессильный, яростный гнев.

Гнев на Глеба, за то, что так и не покинул мою жизнь, а теперь заставляет чувствовать эту чертову ответственность. За то, что своим саморазрушением поставил под удар хрупкое спокойствие наших детей.

На себя. За эту жалость, которая сбивает с курса. За то, что, несмотря ни на что, я уже мысленно составляю график дежурств у его кровати.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Я протираю лицо ладонями, делаю глубокий вдох и иду открывать.

На пороге стоит Никита. В руках у него бумажный стаканчик с кофе и небольшая бумажная коробка. Он смотрит на меня, и в его глазах — не упрек за вчерашнее, а тихая обеспокоенность.

— Я не звонил, чтобы не беспокоить. Но не смог не приехать, — говорит он просто, протягивая кофе. — Держи. И это, булочки из той пекарни, что ты хвалила. Для детей.

Я беру стаканчик. Тепло от него проникает в закоченевшие пальцы.

— Спасибо, — говорю сипло. — Но… сейчас не лучшее время. Глеб попал в аварию.