Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 183 – Владимир Короткевич

— А-а, статуя в Ольшанском костеле. Все‐таки, значит, поначалу была случайность. Если бы не она… И хотелось ведь мне размозжить ей лицо – родовые предрассудки помешали. А узнавали. И вы, и та археолог, и ксендз, когда я заходил в костел. Вертелось что‐то у всех в голове. У вас и довертелось. Случайность.

— Произошедшее позже (и раньше) никак не было случайностью. Хотя вы и еще несколько раз нарывались на случайные неожиданности.

— С вами, – утвердительно сказал он.

— Почему такая уверенность? – спросил Щука.

— И почему мы здесь стоим? – сказал хозяин. – Проходите да присаживайтесь.

Мы разместились на немногочисленных современных предметах мебели в этой квартире – в креслах и на тахте у чайного столика. А со всех сторон на нас скалились рожи очень несовременных скульптур и масок, угрожало еще более несовременное оружие. Ощущение было такое, как у приглашенных на ужин к людоедам. Не в качестве гостей, конечно, приглашенных, а в качестве коронного деликатеса.

— А уверенность потому, что я детективы тоже иногда читаю. Схема одна: протокол допроса, ордер на обыск, который проводит лейтенант. Его старший коллега в это время в машине, держа телефонную трубку, наводит нужные справки о другой машине (марка, частная, цвета земляники с молоком, едет по улице имени Пилата, водитель такой‐то и этакий). Приблизительный район и улица. Участковый получает приметы – и спустя несколько дней адрес известен… Ну, тут запрос в центральную картотеку. Через неделю полковник имеет биографию преступника с тюрьмой, амнистией, характеристикой… А дальше как по маслу. Остановили: «Руки вверх!» При ловком преступнике – перестрелка.

Закурил.

— Ничего этого не будет. И перестрелки тоже. Ибо – хватит стандартов. И вообще, мне все надоело, когда я начал видеть, чем все это кончается. А особенно когда увидел мерзость запустения на месте действий.

— Ну да, – сказал я. – Сразу отпала охота завладеть оставленным там. Подумаешь, право – пускай себе номинальное – на владение выгребной ямой.

— Вы что знаете? – сказал он с укоризной. – И что вы можете знать о моем состоянии? Состоянии действительно последнего, который желает хоть умереть под своим именем.

— А напрасно. Вымышленная фамилия Лыгановский была еще не так, не до конца скомпрометирована, как ваша настоящая. Тут уж вы постарались новую фамилию всячески замарать.

— Как замарать? Преступлениями, достойными какого‐то живодера? А их поступками я гордился. Их поступки подходили и соответствовали им, были им к лицу. Вы помните…

— Я ничего не помню. Я просто думал над всем, что видел и слышал. Так вот, вы ушли из дома еще юношей. Да? Захватила тогдашняя борьба всех против всех. И всех против санации. Даже представители аристократии…

— Знаю, что хотите сказать. Я бы сказал, особенно настоящая аристократия стыдилась того, что Пилсудский родом из этих мест ^[211]. Неподалеку.

— Успокойтесь. От его отцовского фольварочка остался только фундамент… А вы скитались: Прага, потом другие страны (это из ваших намеков).

— Африка.

— И северо-западная Индия, река Нарбада. Полюс биологической недоступности. Цветок, который там растет… Один молодой человек, пожалуй, все‐таки прошел там. Наверное, в каком‐то скафандре.

— Гм. Второй мой ляп. Жители вокруг этого «полюса» и их склонность.