Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 184 – Владимир Короткевич

— Если ж бы второй. Может, уже десятый.

— А я надеялся как раз этим отвлечь ваше внимание.

— О чем вы? – спросил Щука.

— Слушай, – сказал Адам.

— Потом возвращение на родину, – сказал я. – Приблизительно за год до войны. И тайная встреча с отцом. Почему? Как результат отцовского ума и предусмотрительности.

— Да. Он был одним из немногих зрячих. Знал, что идет гроза и что ее лучше пересидеть.

— И потому вы в Кракове, а он в Кладно. Да?

— Я – в Кракове и в Варшаве.

— Где вы, судя по всему, встретились с отцом, когда начиналась война.

— Да. Кладно было у вас. Варшаву захватили немцы. Почему вы думаете, что мы встретились?

— Полагаю, ваш отец сумел в общих чертах разгадать тайну предков. И в тех же общих чертах передал ее вам. На всякий случай. Я думаю, он открыл вам, что есть Книга, Ступка и Пестик, триада, которая вместе составляет разгадку тайны. И что две части у двух верных людей. А третья…

— Третья была у сторожа костела. Того, который был до вашего деда. Немцы, отступая, оставили его в покое. Но не оставили…

— Но не оставили последние пограничники. Я узнал у Мультана, что того застрелили. Книгу за ненадобностью он отнес на чердак к другим вещам, которые не нужны, но выбросить вроде бы еще жаль. И так самая главная часть исчезла из ваших глаз.

— Да. Отец, такой предусмотрительный всегда, тут на старости словно ослеп, словно выжил из ума. Болтал с дружками из айнзатцкоманды о «чудо-оружии», о том, что те возвратятся.

— И тем, точнее своей смертью (может, неслучайной), обрубил еще одну путеводную нить. А «дружки» погибли тоже в изменчивых событиях войны. И теперь даже приблизительно, даже неопределенно, по слухам знали о захоронении архива, старых сокровищ и того, что награбило ведомство Розенберга, лишь три человека. Два бандита – и нашим и вашим – и вы, последний лист на дереве, цветок в крапиве.

— Скорее Христос меж двух разбойников, – грустно пошутил он. – Хотя не такой уж я был и Христос. Мне там ничего не было нужно, кроме завещания (у меня было лишь сокращенное) и найденной отцом родословной.

— Ясно. Древо достоинства, которое столько лет подвергалось сомнению и служило даже предметом насмешек, надо было восстановить.

— Да.

— А вы не думали, почему не думает ничего доказывать один из Ходкевичей, который держит в Африке птицеферму? Или одна из Радзивиллов, награжденная за подполье орденом «Виртути Милитари» ^[212]?

— Почему?

— Да потому, что им ничего не надо было доказывать. Они – это были они. И доказывали, что они есть они, «поляки, которые никогда не забывали, что они белорусы, белорусского благородного корня» и в подполье, и в партизанах, и на баррикадах, и в разных тюрьмах. Этим доказывали, а не родословной, не неопределенными, даже подозрительными «подвигами предков», не дружбой со сволочью, все равно, аристократ он или бандит.

Он словно получил оплеуху. Дернулся.

— А вы не думаете, что, решив избавиться и рассказать все, я могу теперь не сказать ничего?

— Тогда я расскажу все за вас с большей или меньшей дозой уверенности.

— Зачем?

— Так как я ненавидел, и это научило меня думать. Стократ интенсивнее.

Тут он достаточно горделиво впервые за время разговора вскинул голову. Львиную седую голову предка с памятника.

— А я никого не ненавидел и потому должен был кончить поражением?