Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 38 – Владимир Короткевич

— За два дня до смерти, – подтвердил Клепча, – вот почему было много денег. Слушайте, а вы это точно знаете, кто звонил Пташинскому насчет книги?

— Ну, разве я что? Я точно! Спросили бы с самого начала у меня, и не понадобилось бы тех глупых подозрений, так? И он рад был сам сказать с начала. Вот он хотел купить, Борис Гутник! Уж я что, Борю не знаю, чтобы не знать, кто хотел купить.

— По какой причине хотел купить?

— Книголюб. А что, нельзя?

— Торгует книгами.

— Так я ведь не знал. Иногда меняет.

Привели и Борю, того самого выхоленного верзилу.

— Я звонил, – спокойно признался он, рассматривая ухоженные ногти. – Только никакого шантажа не было. И никакого «человека деревенского вида», который был на выставке книги, не знаю… Да, раза три звонил. Все думал, что передумает… Ну, просто хотел эту книгу.

— Для работы?

— Не все, кто любит книгу, употребляют ее для работы. Я просто люблю книгу. А вы разве нет?

Хотел бы я знать человека, который в наш просвещенный век признался бы, что он терпеть не может книг. Хоть до этого мы, слава богу, доросли.

Клепча смутился, а молодой верзила весьма серьезно вел дальше:

— Это единственная моя страсть, товарищ лейтенант. За это, по-моему, не судят. И если уж «книги суть реки, напояющие вселенную» ^[36], то как можно обвинять того, кто жаждет и пьет? Понятно, звонил, не хотел выпускать из рук.

— Вам не случалось торговать книгами? – спросил Клепча.

Гутник полез в карман пиджака и достал газету.

— Это еще зачем?

— Сегодня как раз, направляясь сюда, получил. Белостокская «Нiва» ^[37]. Видите, благодарность за то, что передал в библиотеку двести пятьдесят названий книг. Если бы торговал, вряд ли поступил бы так. Менее ценные, когда лучших наберется, сразу отдаю. Можете проверить.

— А мы и проверили, – уточнил Клепча, – тут вы не врете, все так. И здесь отдавали, и в Витебск, и польским белорусам.

Я не знал, зачем Клепча держит при этих допросах и меня. Попросил разрешения закурить, так как «даже уши у меня от желания опухли», раскрыл пачку.

— Дайте и мне, – попросил вдруг верзила. – Спасибо. Что это такое? «БТ»? Курильщик с меня никакой, но, понимаете, разволновала меня эта история.

Неумело затянулся, даже щеки к зубам прилипли, и, показывая на газету, просто сказал будто в пространство, но с очевидным желанием уколоть Клепчу:

— Имя напечатали. Вежливые люди. А тут и собака не скажет спасибо.

Этот человек начал вызывать к себе расположение. Даже его усики не казались уже мне фатовскими.

Шагая домой, я думал, что и последние косвенные доказательства рухнули. Ничего не дало вскрытие, ничего не дало исчезновение картин. Ни в квартире, ни на месте, где погиб Марьян, не было найдено никаких следов. Насчет книги звонил ни в чем не виноватый книголюб, да и неизвестно, книгу ли искали взломщики, усыпившие собак.

…Прошла неделя. Никто мне не звонил, никто не вызывал меня, и по этим приметам я понял, что следствие по поводу преждевременной смерти Марьяна Пташинского, скорее всего, зашло в тупик.

Работать я не мог. Развлекаться – тоже. Неотвязные мысли о Марьяне и его неожиданной кончине мучили меня и днем и ночью. Оставалось одно: тупо и упорно сидеть над его книгой и думать, думать, думать. Думать без всякой надежды к чему‐либо додуматься, без всякой возможности свести концы с концами. Единственное, что было здесь ненапечатанным, это маргиналии ^[38], комментарии скорописью. Чаще всего мистического характера, вроде: «Сбылось при короновании» либо «Справдилось в вещем сне такого и такого».