Книга С легким паром, изменщик!, страница 22 – Марго Лаванда

— Поставь меня. Сейчас же, — шиплю я ему в спину, но мой голос теряется в складках его халата.

Роман не реагирует. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Он толкает дверь самого простого номера — «стандарт», без видов, без изысков. Самый бюджетный.

— Я хочу уехать! Отпусти меня немедленно! Мне больше не о чем с тобой разговаривать, Облонский! — Голос срывается, в нем слышны слезы, которых я так стыжусь. Меня корежит от обиды и ненависти к этому мужчине!

— Сначала ты успокоишься, — его фраза звучит как холодный приговор. Наконец он сбрасывает меня с плеча. Ноги подкашиваются, я едва успеваю ухватиться за спинку кресла, чтобы не рухнуть. Голова кружится, в висках стучит. Делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь вернуть себе хоть видимость контроля.

— Как ты мог? — вырывается у меня, и это уже не крик, а хриплый, надломленный шепот, в котором вся боль мира. — Как ты мог так поступить? Со мной? С нами?

— Я вроде уже все сказал там, в бане, — Облонский стоит напротив, заложив руки в карманы, и в его позе — раздражающее, леденящее душу спокойствие. — Ты сама во всем виновата, Ника. Ты себя запустила. Стала не интересной. А я еще молодой мужчина, ты должна это понимать. С тобой неинтересно. Приелось. Да и следить ты за собой перестала. Растолстела. Да, меня тянет на стройных женщин! Это естественный процесс!

Я не знаю что ему ответить. Сглатываю горечь. Медленно выпрямляюсь, заставляя спину стать прямой, хотя внутри все дрожит, как осиновый лист. Чувствую во рту солоноватый вкус крови — я закусила губу, сама того не заметив.

— Неужели в том, что произошло, нет ни капли твоей вины, Роман? Ни капли твоего предательства? — спрашиваю, и мой голос звучит чужим, слишком тихим.

— В чем, Ника? — он разводит руками, и в этом жесте — непробиваемая наглость. — В том, что я — живой мужчина? Ты думала, я буду вечно терпеть рядом с собой вечно уставшую, вечно ноющую тень? Ты сама превратила нашу жизнь в рутину, в которой мне нечем дышать! И заметь, не я тебя бросаю. Ты первая заговорила о разводе. Хотя в твоем положении это — непозволительная роскошь.

От этих слов, произнесенных с ледяной убежденностью, меня будто обливают кипятком. Вся ярость, все унижение вырываются наружу.

— Ты мне омерзителен! Подлый, лживый эгоист! Ненавижу тебя! — слова, которые я никогда в жизни не позволяла себе, летят из меня, как осколки разбитого стекла.

Роман резко меняет позу. Все его показное спокойствие испаряется. Он делает шаг вперед, прищуривается, и его взгляд становится тяжелым, предупреждающим.

— Прекрати орать, — говорит он сквозь зубы, тихо, но так, что по спине пробегает холодок. — Мы здесь не одни. Тебе нужны еще сплетни? Чтобы весь персонал обсуждал, как жена Облонского рыдает и матерится?

— Всем уже все известно! Ты — изменник, и это факт! Я просто была последней, кто это узнал!

Такое чувство, что его мало волнует то, что он попался, что я узнала о его предательстве. Но нет, его больше бесит потенциальный шум, угроза его репутации, мое неподобающее, с его точки зрения, поведение. Эта мысль добивает меня окончательно.

— Вот именно, — кивает, и в его голосе звучит ядовитое удовлетворение. — Ты перестала интересоваться мной. Закопалась в быте, настоящая клуша! Перестала быть женщиной. За что боролась, на то и напоролась.