Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 89 – Есения Серафим

Когда разгорячённый великий князь наконец ушёл в дальнюю каморку одеваться, в штабной зале воцарилась звенящая, гнетущая тишина. Рита осталась стоять у стола, напряжённо сжимая в руке узелок с углями.

Иван Долгоруков медленно поднялся со своего места. Парень удерживал прямую спину, ни на один шаг не придвигаясь к ней и не допуская прикосновения к её одеждам, но его дыхание было прерывистым и горячим. Он подошёл ближе, взглянул на неё своими голубыми, потемневшими глазами и негромко произнёс:

— Вы ведете себя жестоко, Мария Дмитриевна. Ваш вчерашний приезд... эти рваные юбки на плацу, ухарские чарки вина перед всем полком, а теперь и эти речи при цесаревиче... Вы словно нарочно издеваетесь надо мной, губите свою репутацию на глазах у солдат!.. Зачем вы устраиваете этот балаган?! Мужчины в лагере пьяны, они вольны подумать бог весть что, а вы... вы рушите всё, что я силился защитить!

Рита ощутила, как по телу прокатилась горячая волна, концентрируясь где-то за грудиной. Она стиснула зубы и высокомерно вздёрнула нос, показывая своё безразличие к его нахождению рядом и к его словам.

— Извольте поумерить свой тон, Иван Алексеевич. Если бы вы сами лучше следили за великим князем, не давали ему пить эту мерзкую сивуху и вообще не таскали одиннадцатилетнего мальчика по таким сомнительным, грязным мероприятиям, я бы сейчас спокойно спала во дворце, в своей тёплой постели, а не тряслась в седле по мартовской грязи! Вы сами притащили ребёнка к полковым бочкам, а теперь смеете выговаривать мне за приличия?!

Иван этой суровой отповеди осёкся. Густой, возмущённый румянец стыда тут же залил его щёки, губы сжались в узкую линию, а дыхание сделалось совсем частым и рваным. Парень нервно сглотнул, но взгляда от неё не отвёл.

— Вы правы... Я плохо старался, — глухо, сорванным шёпотом отозвался он, взволнованно глядя на неё. — Я виноват перед престолом. Но клянусь вам, что отныне я сделаю всё возможное, чтобы сберечь будущего государя от дурного влияния. Ни одной чарки он более в лагере не примет.

Рита, слушая его на один короткий миг сама потеряла бдительность. Она невольно засмотрелась на его упрямые губы, на этот его красивый возмущённый румянец на бледных щеках, чувствуя, как внутри предательски вскипает горячая волна ответного влечения. Ей стоило колоссальных усилий не выдать своего волнения перед этим восемнадцатилетним мальчишкой.

Иван под её долгим, изучающим взглядом заметно вздрогнул, плечи его под кафтаном напряглись, он тяжело сглотнул пересохшим горлом и поспешно откланялся, низко склонившись в безупречном поклоне.

— Извольте простить, Мария Дмитриевна. Пойду к Петру Алексеевичу, мушкеты проверю.

Он круто развернулся на каблуках ботфортов и быстро вышел из залы. Рита шумно выдохнула, силясь унять стук в висках, как вдруг из-за тяжёлой портьеры с истинно гвардейским нахальством вынырнул Сербан. Брат, хитро прищурив левый глаз, вальяжно подошёл ближе, оглядывая сестру с издевательской ухмылкой.

— Ну, Машка, ну ты даёшь! — ехидно и громко зашептал он ей, качая головой. — А ты лихо нынче крутишь всеми на этом тракте! Великий князь Пётр тебя слушается аки мать родную, шагу без твоего указа ступить не смеет. Ванька Долгоруков по струнке перед твоими юбками ходит, бледнеет, клятвы приносит да поводья держит. Граф Лёвенвольде треуголку свою чуть не съел, когда ты кобылу оседлала. Признавайся, сестрица, кто у тебя на очереди следующий? Нешто сам светлейший Меншиков или Остерман в твои капканы ума угодят?