Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 21 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

— Мартина Поэльо. Мама захотела, чтобы у меня все было французское в имени. Она говорила мне: не выходи за русского, ищи среди французов.

— Нашли? – пристально вглядываясь в плачущую женщину, спросил Лесовой. Она притягивала его все больше и больше.

— Хм. Меня нашли, – опять без интонации сказала женщина-магнит. Голос монотонный и невыразительный, в чем же тайна ее обаяния? – Симпатичный молодой человек, испанец. Уже давно. Сейчас немолодой, но и я тоже постарела.

— К вам это не относится, такие красавицы всегда молоды, – решил польстить Лесовой. Вообще, разговор хорошо складывался, и это радовало его. – Не заказать ли по рюмашечке? Что вы пьете? Перно, бордо?

— Вы же видите, я пью только чай с лимоном. Все равно сегодня не усну, буду плакать всю ночь. Я вообще не пью алкоголя. Пришла сюда, потому что знаю хозяина. И вы его тоже знаете. Симпатизирует нам, но в ячейку вступать не будет. Вот когда наступит мировая революция, тогда может быть.

— А она будет, как вы думаете?

«Сейчас станет строить из себя умную, как Лизка, – подумал Лесовой. – Все женщины одинаковы!» Но она молчала и сдержанно всхлипывала. Хозяин принес Лесовому перно и даме пирожное, шепнув: «Угостите бедняжку, у нее умер отец».

— Для этого нужна еще одна мировая война, – решил пофилософствовать Лесовой. – Но выдержит ли ее человечество? Франция точно нет. Она понесла огромные потери. Россия тоже вряд ли. Она понесла меньшие потери, но потеряла империю. А потом голод и эпидемии.

— Вы так говорите, как будто это не большевики наделали.

— А вы так говорите, как будто не входите в ячейку компартии.

— В компартию и Анатоль Франс вступил, а потом сразу вышел. Я вхожу в ячейку, хожу на собрания. Но я делала это из-за папы. Он в России был эсером, потом большевиком. А когда пришла Директория, они его не выслали, хотя он и просился за границу к маме. Но они сказали, что он себя не запятнал убийствами. И он еще пригодится России. Пусть-де остается. Так и произошло. Он работал в Институте истории партий и заодно присматривал за ними.

— За кем «за ними»?

— За эсерами. Тогда все партии были запрещены, но на короткое время. Он под видом цензуры смотрел все их материалы. И их газеты, партийная направленность в них была скрыта. Ну, а что? Что еще остается делать Директории? Вот они через 10 лет разрешили партии. И сразу один из бывших эсеров написал стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны». Передрались, да и все до сих пор дерутся, когда же это кончится…

— А что сделали с этим поэтом-эсером?

— Хотели отправить в ссылку в Воронеж, но потом навели про него справки, оказалось, что он в тяжелейшей депрессии. Предложили не увлекаться партийной идеологией и партийной фразой. Положили даже подлечить в больничку доктора Газа. Спешите, мол, делать добро. Он сразу пошел на поправку. Он лежал в одном отделении с Луначарским и Чичериным. Луначарский тоже поправлялся, про потом не знаю, вроде бы его министром культуры сделали. А Чичерин не выздоровел. Будет там пожизненно лежать, очень тяжелая патология. Эсеры еще могут перековаться, поэтам-эсерам нельзя мешать писать стихи, а вот что касается большевиков, то их ничего не вылечит, очень тяжелая патология.

— Вы не любите большевиков, Мартина? Зачем тогда вам ячейка?