Книга Госпожа Сим – киллер, страница 69 – Джиён Кан

Я оторвал ухо от стены, быстро сел на стул и как ни в чем не бывало поприветствовал вошедшего Чинсопа. У него было такое же белое и красивое лицо, как у Чины. Он осторожно опустил на пол черную кожаную сумку, которую держал в руках. На вид она казалась тяжелой.

— Я Ким Чинсоп. Слышал, мы с вами ровесники. Надеюсь, Чину с вами ждет успех!

Чинсоп протянул мне правую руку. Я заметил несколько красных водянистых мозолей между большим и указательным пальцем.

— Меня зовут Чхве Чунги. Думаю, мы с вами поладим за этот месяц. Вы спите на кровати, а я устроюсь на полу. Мне все равно на полу привычнее.

Чинсоп переоделся в рубашку с коротким рукавом. Он нанес на лицо лосьон, пахнувший мускусом, и благодушно улыбнулся:

— Раз мы ровесники, может, перейдем на «ты»?

Улыбка у него была как у матери. Дети вообще многое наследуют от своих родителей. Если бы я был девочкой, то, возможно, мне бы передалась красота матери, но, к сожалению, короткими, как у мопса, ногами и заурядным лицом я пошел в отца, чья любовь к моей матери вспыхнула огнем на одну ночь, после чего он исчез. Я смотрел на Чинсопа, который, сгорбившись, подстригал ногти, и вдруг мне подумалось, что от матери он унаследовал далеко не только улыбку.

Вот же блин! Во что ты вписался, старина Чунги?

Тем летом из-за аномальной жары море кишмя кишело медузами, поэтому плавать было запрещено. Мы с братом стояли с болтающимися на поясе надувными кругами и с сожалением облизывали клубничное мороженое, стекавшее по рукам. Мы впервые в жизни поехали отдыхать на море. У мамы за спиной был огромный рюкзак с палаткой и котелками, и сейчас с перекошенным лицом, залитым потом, она ругалась с администратором пляжа. Совершенно немыслимо, говорила она, брать двадцать тысяч вон за ночь за место на пляже, где даже купаться нельзя. А капельки пота, как муравьишки, прокладывали себе дорогу поверх белесого солнцезащитного крема, стекая по ее лбу. В конце концов под натиском маминых доводов и уговоров администратор сдался и согласился взять с нас только десять тысяч вон.

Только он ушел, мама без передышки, как заведенная, под палящим солнцем принялась обустраивать место: вбила стойки в песок, поставила палатку и даже выдолбила внутренности подгнившего арбуза, который кто-то выбросил неподалеку, чтобы получился незамысловатый ночной горшок. В это же самое время мой отец, получивший приглашение на ужин от трех студенток, тренькал им на гитаре и любовался закатом. Мама приготовила рыбный суп из консервированного тунца, овощей и кимчхи, а затем установила на крышу палатки подобранный где-то шест и вывесила на нем мой красный купальник с изображением крольчихи Миффи. Это было сделано для того, чтобы отец смог отыскать нас, с какой бы стороны ни возвращался. Все четыре дня наших каникул папа где-то пропадал, а мама водила нас с братом к надувному бассейну, чтобы мы немного остудили красные, обгоревшие спины. Но она ни разу не сказала плохого слова в адрес папы вплоть до нашего отъезда. Казалось, ей было достаточно того, что отец вернулся с нами в Сеул и теперь ему никто не звонит и не пишет.

Во всем, что касалось отца, мама была максимально снисходительна, она никогда не злилась и не жаловалась на него. Единственная форма протеста, которую она себе позволяла, выражалась в том, что она садилась на порог дома у всех на виду, клала в исцарапанную металлическую плошку остывший холодный рис, заливала водой и глотала размокшие зерна. И каждый раз по ее лицу бежали слезы. Они катились по щекам, собирались в носогубных складках и стекали, как сопли. На мамин молчаливый бунт папа реагировал сдержанно. Он покупал мандарины или пачку крекеров и приходил с работы едва ли на час раньше обычного. Но даже тогда просто молча смотрел телевизор и шел спать. И за что мама его только любила?