Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 131 – Уильям Уилки Коллинз

— Что это вы вздумали меня жалеть? – поинтересовалась она злобным шепотом, проходя мимо. – Вы что, не видите, что я счастлива? Я еду на цветочную выставку, Клэк, и у меня самая красивая шляпка в Лондоне. – И, завершив сей издевательский монолог воздушным поцелуем, Рейчел выбежала из комнаты.

Вернувшись к тетушке, я заметила, что мой дорогой мистер Годфри что-то незаметно ищет в разных концах комнаты. Прежде чем я предложила ему свою помощь, он уже нашел то, что искал, и подошел к нам с тетушкой, держа в одной руке свое заявление о невиновности, а в другой – коробок спичек.

— Дорогая тетя, маленький заговор! – провозгласил он. – Дорогая мисс Клэк, благочестивый обман, который даже вы с вашими незыблемыми моральными устоями мне простите. Вы готовы убедить Рейчел, что я глубоко тронут великодушным самопожертвованием, с каким она подписала эту бумагу? И будьте, пожалуйста, свидетелями: бумагу эту я уничтожил в вашем присутствии, перед тем как отсюда уйти. – И, положив бумагу на тарелку, он поднес к ней горящую спичку и сжег ее дотла. – Некоторые проблемы, которые могут у меня в этой связи возникнуть, – ничто в сравнении с тем, как важно это беспорочное имя избавить от мирской пагубы. Ну вот! Мы превратили эту бумагу в безобидную горстку пепла, и наша милая, впечатлительная Рейчел никогда не узнает о том, что мы сделали! Каковы сейчас ваши чувства? Мои драгоценные друзья, каковы ваши чувства?! У меня сейчас на душе так же легко, как если бы я был маленьким мальчиком.

И, одарив нас своей обворожительной улыбкой, он протянул одну руку тетушке, другую – мне. Я была так потрясена его благородным порывом, что лишилась дара речи. Я закрыла глаза и поднесла его руку к губам в каком-то надмирном самозабвении. Он слегка пожурил меня. О восторг, чистый, неземной восторг! В эту минуту меня охватили столь возвышенные чувства, что я села сама не знаю на что. Когда я вновь открыла глаза, я будто опустилась с небес на землю. В комнате не было никого, кроме тетушки. Он ушел.

Сейчас бы и поставить точку, закончив этот эпизод благородным поступком мистера Годфри. К несчастью, однако, остановиться на этом никак нельзя: денежное вознаграждение мистера Блейка неумолимо требует от меня поведать читателю еще многое, очень многое. Мучительные разоблачения, имевшие место во вторник на Монтегю-сквер в моем присутствии, на этом не кончились.

Оставшись наедине с леди Вериндер, я, естественно, заговорила о ее здоровье, о том, сколь странными показались мне ее старания скрыть от дочери случившийся с ней припадок, а заодно и лекарство, которое она принимала.

Ответ тетушки чрезвычайно меня удивил.

— Друзилла, – сказала она (если я не сказала, что меня зовут Друзилла, то позвольте сделать это сейчас), – вы коснулись, сами того не ведая, очень печальной темы.

Я тут же поднялась со своего места. У меня, человека воспитанного, выбора не было: оставалось лишь извиниться и, извинившись, уйти. Леди Вериндер, однако, настояла на том, чтобы я осталась, и снова меня усадила.

— Вы случайно узнали тайну, – сказала она, – которую я доверила лишь моей сестре миссис Эйблуайт и моему стряпчему мистеру Браффу – им, и никому больше. Я вполне могу положиться на их благоразумие и умение держать язык за зубами. Когда я расскажу и вам обо всех обстоятельствах этого дела, вы, уверена, будете столь же осмотрительны, и я смогу положиться и на вас тоже. Скажите, Друзилла, вы сегодня днем заняты или собой располагаете?