Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 237 – Уильям Уилки Коллинз

Проснулся я поздним утром, совершенно разбитый, и к мистеру Франклину Блейку приехал позже, чем собирался. Он лежал, раскинувшись на диване, пил бренди с содовой и грыз сухое печенье.

— Начало положено, – сказал он. – Хуже не придумаешь: тяжелая, беспокойная ночь, утром полное отсутствие аппетита. В точности то же, что и в прошлом году, когда я бросил курить сигары. Чем скорее я приму вторую дозу лауданума, тем на душе будет легче.

— Вторую дозу вы получите совсем скоро, – ответил я. – А пока мы должны постараться беречь ваше здоровье. Если ваши силы будут подорваны, наш с вами опыт не удастся. Попробуйте нагулять аппетит: покатайтесь верхом или погуляйте на свежем воздухе.

— С удовольствием прокачусь верхом, если мне достанут лошадь. Да, кстати, вчера я написал мистеру Браффу. А вы написали мисс Вериндер?

— Да, и отправил письмо вечерней почтой.

— Очень хорошо. Завтра у нас могут быть любопытные новости. Подождите, не уходите! Мне надо вам кое-что сказать. Вчера вы, сколько помню, высказали предположение, что наш эксперимент с опиумом едва ли придется по душе некоторым моим друзьям. Вы оказались совершенно правы. Старого Гэбриэла Беттереджа я считаю одним из своих друзей, и, представьте, когда вчера я рассказал ему про опиум, он остался очень недоволен. «Мистер Франклин, – сказал он мне, – за свою жизнь вы наделали немало глупостей. Но эта – вне конкуренции». Вот что думает по этому поводу Беттередж! Если вы когда-нибудь с ним встретитесь, уж будьте, пожалуйста, снисходительны к его предрассудкам.

Вскоре я ушел – меня ждали больные, но наша недолгая беседа вселила в меня уверенность, прибавила оптимизма.

В чем обаяние этого человека? В том ли, что он со мной чистосердечен и доброжелателен, тогда как в своем окружении я вызываю отвращение и недоверие? Или, может быть, все дело в том, что он проникся ко мне сочувствием, которого за годы одиночества и гонений мне так не хватает? Нехватку сочувствия я испытываю с каждым днем все больше и больше, пока не наступит тот час, когда я перестану и чувствовать, и терпеть. Как же бессмысленны все эти рассуждения! Мистер Блейк пробудил во мне интерес к жизни. А в чем этот интерес заключается, не столь уж важно.

17 июня. Сегодня утром, до завтрака, мистер Кэнди сообщил мне, что уезжает на две недели к другу на юг Англии. Бедняга, он дал мне столько поручений, как будто теперь больных у него не меньше, чем было до болезни. Увы, ныне практика у него ничтожно мала! Его вытеснили другие врачи, и никто из них никогда не возьмет на работу меня.

Пожалуй, нам повезло, что в это время его не будет дома. Он был бы страшно уязвлен, если б я не рассказал ему о затеянном мной эксперименте с мистером Блейком. С другой стороны, посвяти я его в свои планы, последствия могли бы быть самые плачевные. Уж лучше, чтобы он отсутствовал! Вне всяких сомнений!

После отъезда мистера Кэнди пришло письмо от мисс Вериндер.

Очаровательное письмо! Я о ней самого высокого мнения. Она даже не пытается скрыть свой интерес с нашему опыту. Пишет – и как же трогательно, – что мое письмо вполне убедило ее в невиновности мистера Блейка и что представлять ей доказательства нет никакой необходимости. Она, бедняжка, даже упрекает себя – и совершенно незаслуженно – за то, что в свое время не догадалась об истинном положении дел. По всей вероятности, ею движет вовсе не только великодушное желание загладить свою вину перед ни в чем не повинным человеком. Она продолжала его любить, даже когда с ним порвала. Несмотря на то что законы эпистолярного жанра требуют определенных формальностей, тем более если письмо предназначено постороннему лицу, она не может скрыть радости оттого, что мистер Блейк достоин ее любви. Возможно ли (спрашиваю я себя, читая это восхитительное письмо), что именно мне, и никому другому, предназначено было вновь соединить этих молодых людей? Мое счастье было растоптано, моя любовь похищена. Неужто я доживу до того дня, когда увижу счастье других; счастье, которым они обязаны мне?! О милосердная смерть, дай мне увидеть их счастье, прежде чем ты раскроешь мне свои объятия и скажешь: «Упокойся же, наконец!»