Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 197 – Полина Раевская

— Где она? Вы в курсе или нет? — спрашиваю резче, чем собирался, но Аполлоновна и бровью не ведет. Проходит к своей квартире и как собаке безродной бросает:

— Конечно, в курсе.

Внутри сразу дергается надежда.

— Ну, и?

Аполлоновна смотрит на меня, не торопясь, отвечать. И эта ее пауза сейчас просто добивает, впрочем, как и последовавший ответ:

— С любовником на Мальдивы укатила, нервную систему восстанавливать.

Несколько мгновений просто пялюсь, потом сжимаю зубы так, что простреливает челюсть.

Честно, я сейчас взвою.

— Слушайте, я серьезно!

— Да какие уж тут шутки после такого. После такого — только на Мальдивах и откачиваться.

С этим, конечно, не поспоришь, но черт их всех раздери! Где моя Зая?!

С Аполлоновной бодаюсь еще полчаса, наверное, прежде чем, наконец, узнаю, что Зая рванула к маме в Волгоград. Еще час уходит на то, чтобы все объяснить и вытребовать адрес. И вот, наконец, мчусь на вокзал. Мне снова везет, удается урвать билет на вечерний поезд.

Сев в плацкарт, чувствую такую нереальную ностальгию, что в груди щемит. В наушниках еще Скриптонит добавляет до кучи своим: «Руки-петли, руки прямо, как узлы, руки на замок. Руки в пепле, губы об твои губы, глаза в потолок. Я снова в дверях, руки врозь. Прости, что валюсь с ног. Я снова пообещал все, что смог, ведь это любовь…»

Смотрю на закат, хмурое небо и бескрайние степи, вдыхаю этот ни с чем ни сравнимый дух плацкарта, и вспоминаю ее — мою нереальную Заю: ее лукавую усмешку, игривый, взгляд и эту ее свободу от условностей, которую мне не хватило мозгов осознать, принять. Если бы можно было отмотать время назад… Оборачиваюсь к нижней полке, где тогда сидела она и в горле встает ком, ибо теперь там сидит какая-то бабулька с внучкой, а моя Зая за тысячи километров растоптана лишь за то, что позволила себе смелость и счастье жить своими чувствами и желаниями, а не правилами и устоями.

От тотального сплина отвлекает телефонный звонок. Только сейчас замечаю, что подъехали к какой-то станции.

В несбыточной надежде, что это Арина, достаю торопливо мобилу и понимаю, что сейчас начнется очередной акт марлезона.

— Где ты есть? Почему еще не у Степана? — без приветствий и лишних слов начинает батя со старта своим неизменно холодным, давящим тоном, которым разматывает на суде сторону обвинения.

В эту секунду понимаю: если не хочу, чтобы следующие часы на меня косились все пассажиры, надо выйти. Спрыгиваю с полки, накидываю куртку и выхожу из вагона. Отец же продолжает:

— Что вообще происходит? Почему я должен срываться с отдыха, чтобы решать твои проблемы?!

— У меня нет проблем, которые ты бы мог решить! — отрезаю, начиная заводиться.

— Да? А Андрей считает иначе!

— Мне насрать, что там считает Андрей. Пусть лучше думает, как будет отмазывать свою охреневшую доченьку.

На другом конце повисает короткая пауза.

— Ты офонарел там что ли? Я думал, Степа пошутил, а ты… — голос отца срывается. Он начинает чаще дышать, явно изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать объяснять мне, кто я такой, кому и чем обязан. Хотя пусть бы попробовал, ответ у меня готов.

— А что я? Всего лишь возвращаю Чернышовым любезность. Причем, заметь, цивилизованно, как ты требовал!