Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 77 – Полина Раевская

— Не люблю про это говорить.

— А про что любишь? — не видя смысла лезть в душу, спрашиваю осторожно.

— Про что угодно, кроме медицины, — отзывается Тимур со смешком.

— Да ну?

— Да. Эти задротские разговоры одногрызов уже в печенках, — он морщится, будто съел какую-то гадость. — Если бы знал, что медики двадцать четыре на семь затирают про учебу, ни за что не стал бы поступать в Мед.

Я смеюсь, потому что понимаю его прекрасно. Медицинское сообщество — это особая форма коллективного помешательства: мы способны обсуждать патогенез пневмонии за обедом, диарею — за ужином и результаты КТ на свидании. Меня поначалу это тоже напрягало, а потом втянулась, как и все к третьему курсу.

— А почему тогда решил поступить? — спрашиваю с искренним интересом, уже мысленно приготовившись услышать историю про семейную династию врачей, но Тимур, как и всегда, полон сюрпризов.

— Потому что не нужно было сдавать математику. Я в ней полный даун.

Останавившись посреди дорожки, смотрю на него, будто в самом деле обнаружила трисомию по двадцать первой хромосоме.

— Серьезно? Ты поступил в один из сложнейших вузов, потому что не нужно сдавать математику?

Тимур разводит руками, а я едва не давлюсь хохотом.

— Ты — кадр, конечно.

Тимур хмыкает, мол, какой есть, а я продолжаю.

— Значит стоматология не призвание и не выбор родителей?

— Нет. Они хотели, чтобы я стал адвокатом, как батя и старший брат. У нас свое адвокатское бюро.

О, Тимурка все-таки мажористый мальчик.

— Но?

— Но обществознание — еще более темный лес для меня, чем математика. За год не освоишь внезапно всю школьную программу. Биологию с химией было проще подтянуть, — выдает он очередной шок-контент для приемной комиссии первого Медицинского Вуза страны, однако, мне куда интересней узнать больше о его жизни, чем спорить о сложности тех или иных дисциплин, поэтому цепляюсь за возможность развить тему.

— Почему за год?

Улыбка исчезает с его лица, и он вновь, будто закрывается.

— Столько у меня было времени, чтобы смириться с тем, что я не свяжу свою жизнь с профессиональным баскетболом, — поясняет он вроде бы равнодушно и сухо, но я слышу скрытую горечь в этих словах, и становится не по себе.

— Мне жаль, — выдаю затертое, не зная, что еще сказать. Тимур хмыкает невесело, отчего хочется как-то сгладить, поддержать, потому что очевидно, что травма ноги может и зажила, а вот где-то внутри — нет. — Знаешь, возможно, все к лучшему. Неизвестно, как сложилась бы твоя карьера, спорт непредсказу...

— Когда переходишь в столичный клуб, — обрывает меня Тимур, обжигая вспыхнувшим раздражением во взгляде, — и становишься лучшим игроком среди юниоров в Европе, то с большей вероятностью тебя задрафтует через год-другой НБА, и сомнений, что все сложится, не возникает.

Он цедит это с такой пугающей интонацией, что я теряюсь, отчетливо читая в ней «если ты ни хрена не понимаешь, лучше заткнись». И да, надо бы, чтобы не портить вечер, но…

— Никто не застрахован от травм, — замечаю, как мне кажется, вполне резонно. Мингаров коротко усмехается.

— От травм да, — соглашается он, не скрывая злой иронии, и переводит взгляд куда-то мимо меня, мимо парка, мимо всего.

Ветер поднимает несколько листьев и бросает их нам под ноги. Я думаю, что больше ничего не услышу, но Тимур тихо заканчивает: