Книга Пиарщица Его Высочества, страница 163 – Эдгар Шторм

Диана знала то, о чем петербургская медицина начала семидесятых годов только робко спорила на страницах ученых журналов. Не темные грехи, не сглаз и не простудный воздух убивали молодых матерей в дворянских гнездах, а грязь на руках почтенных профессоров и нечистое белье, хранившее бациллы родильной горячки. Она была политтехнологом из двадцать первого века, но основы антисептики и законы микробиологии помнила твердо, как таблицу умножения. В этом чужом, холодном веке она не имела права рисковать жизнью ради сословных предрассудков.

В субботу на Светлой неделе схватки, начавшиеся накануне к вечеру слабыми ноющими волнами в пояснице, перешли в затяжной, изнуряющий приступ.

Диана полулежала на широкой деревянной кушетке, застеленной белоснежной льняной простыней. На ней была свободная батистовая сорочка без кружев и пуговиц, темные густые волосы были заплетены в две косы, лежавшие по обе стороны бледного, влажного от испарины лица. Каждый приступ скручивал ее тело раскаленным железным обручем, заставляя судорожно впиваться пальцами в края матраса, но она не позволяла себе кричать и лишь глухо, прерывисто выдыхала сквозь плотно сжатые зубы, считая секунды и мысленно проговаривая правильные дыхательные циклы, о которых узнала еще в прежней жизни.

Возле кушетки хлопотала присланная великой княгиней дипломированная акушерка первого разряда Прасковья Игнатьевна, сухопарая пятидесятилетняя женщина со строгим лицом и золотыми очками на кончике носа. Она окончила Санкт-Петербургский повивальный институт, принимала роды у знатнейших дам столицы и поначалу восприняла требования хозяйки мыть руки спиртом и варить простыни в щелоке как барскую причуду. Однако видя то поразительное, несгибаемое мужество, с которым молодая дворянка переносила мучительные схватки, не впадая в бабью истерику и не требуя знахарок, прониклась к роженице уважением.

— Потерпите, голубушка Аглая Платоновна, потерпите, матушка. - Мягко приговаривала акушерка, отирая лоб Дианы прохладным платком, смоченным в лавандовой воде. - Дело к концу близится. Головка опускается правильно, плод сильный, сердце стучит ровно, как часы. Господь милостив, к полудню разродительница обрадует господина советника.

В смежной гостиной за двойными дубовыми дверями происходила совсем иная драма. Роман не находил себе места уже восемнадцать часов кряду. Он категорически отказался покинуть второй этаж и уехать в судебную палату. Его форменный сюртук валялся на диване, жилет был расстегнут, галстук сорван, а тяжелые сапоги без устали мерили шагами пространство от камина до запертых дверей родильной комнаты. При каждом глухом стоне, долетавшем из-за полотна, Воронецкий вздрагивал, его лицо серело, а пальцы сжимались в кулаки с такой силой, что белели костяшки. Непобедимый столичный адвокат, крушивший министров и перекраивавший законы империи, сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным перед лицом великой тайны рождения.

В углу гостиной у круглого столика сидел приглашенный профессор Медико-хирургической академии доктор Феноменов, вызванный на случай тяжелых осложнений. Пожилой тучный доктор в безупречном черном сюртуке неторопливо пил крепкий чай с лимоном, аккуратно намазывая яблочное повидло на крендель, и с философским спокойствием старого практика поглядывал на мечущегося чиновника.