Книга Пиарщица Его Высочества, страница 90 – Эдгар Шторм

Диана посмотрела на свое отражение в узком трюмо. Из гладкого старинного стекла на нее глядела молодая женщина с холодным, не знающим сомнений взглядом. Дебют был завершен. Шахматная доска развернулась во всю ширь, и право первого хода на ней принадлежало только ей.

Шестое мая 1868 года в Царском Селе выдалось душным. Над Александровским парком с утра висела серая, низкая пелена предгрозового марева. В высоких кронах вековых лип не шевелился ни один лист. Воздух был напоен ароматом нагретого солнцем чугуна мостовых, сырости прудов и сладковатым благоуханием цветущей черемухи. Статуи античных богов в регулярных аллеях казались высеченными из серого мыла, а на глади Большого пруда застыли белые лебеди, не решаясь скользить по зеркальной, неподвижной воде.

В покоях великой княгини Марии Федоровны в правом крыле Александровского дворца душно было вдвойне. Здесь пахло уксусными примочками, лавандовой водой, горячим воском бесчисленных свечей, зажженных перед киотом Владимирской иконы Божией Матери, и тем безошибочным, тягучим запахом женского страдания, который не спутает ни один опытный лекарь. Тяжелые шелковые шторы цвета спелой сливы были задернуты наглухо, отсекая дневной свет. Сквозь полумрак пробивались лишь дрожащие золотые язычки лампад, выхватывая из темноты угол широкой резной кровати с балдахином, смятые шелковые простыни и бледное, искаженное судорогой боли лицо цесаревны.

Минни мучилась в родовых схватках с самого рассвета.

Диана стояла у изголовья кровати с глиняной чашей, в которой плавали кубики льда, завернутые в тонкое батистовое полотно. На ней было простое утреннее платье из гладкого серого тафтяного шелка без турнюра и кринолина. Во дворце это сочли бы вопиющим нарушением приличий, но сейчас никому не было дела до придворной моды. Рукава ее были закатаны до локтей, открывая тонкие, но жилистые белые запястья. Лицо оставалось пугающе спокойным, собранным и холодным.

— Аглая. - Сдавленный, хриплый стон вырвался из пересохших губ Марии Федоровны. Ее пальцы, тонкие, унизанные жемчужными перстнями, впились в запястье Дианы с нечеловеческой силой, вдавливая плоть до белых отметин. - Аглая, я не могу... Я больше не вынесу... Скажи им, пусть позовут Сашу...

— Дышите, Ваше Высочество. - Ровным, негромким голосом, в котором не было ни капли сюсюканья или растерянности, произнесла Диана, прикладывая ледяной батист к горячему, взмокшему лбу датчанки. - Глубокий вдох носом, медленный выдох через губы. Считайте про себя: раз, два, три, четыре. Не сжимайте зубы. Боль это работа. Вы отдаете силу будущему наследнику престола. Еще немного.

Минни судорожно всхлипнула, но последовала словам Дианы. В ее расширенных от ужаса и боли зрачках плескалось то слепое, отчаянное доверие, с каким тонущий цепляется за руку спасателя. За последние полтора года эта русская сирота стала для принцессы из Копенгагена больше чем подругой или доверенной фрейлиной. она стала ее щитом и незримой твердыней среди враждебных коридоров чужой империи.

В ногах кровати суетился лейб-акушер двора, действительный статский советник Крассовский. Пожилой, тучный немец в белом суконном фартуке поверх форменного сюртука вытирал пот с лысины крахмальным платком и непрерывно бормотал себе под нос по-немецки: