Книга Пиарщица Его Высочества, страница 92 – Эдгар Шторм

Графиня Воронцова вскинула подбородок, обжигая Диану презрительным взглядом:

— Вы забываетесь, Замятина! Девчонка из тамбовской глуши будет учить меня придворным приличиям? Да я сию же минуту велю позвать дежурного офицера...

— Позовите, графиня. - Не повышая голоса, спокойно произнесла Диана. В ее взгляде не отразилось ни тени страха, лишь непроницаемая, ледяная глубина. - Позовите дежурного флигель-адъютанта. И пусть государь цесаревич, который мечется за этой дверью в шаге от исступления, лично войдет сюда и увидит, чья именно спесь мешает его супруге произвести на свет наследника. Хотите встретить его гнев лицом к лицу? Дверь открыта.

Воронцова осеклась на полуслове. Кровь отхлынула от ее холеного лица. Ярость великого князя Александра Александровича была известна всему Петербургу. В гневе он не щадил ни титулов, ни связей, а за жену был готов стереть в порошок любого.

Старая княгиня Куракина, оценив расклад с холодной опытностью опытной интриганки, сухо кашлянула и тронула молодую спутницу за локоть:

— Довольно, графиня. Не станем уподобляться лекарям. Мы доложим государю императору обо всем... в свое время.

Шелестя тяжелыми шелками, обе дамы с напускным величием отступили за портьеру, оставив за собой лишь тяжелый шлейф фиалковых духов и уязвленного самолюбия.

Диана снова опустилась на колени перед постелью, взяла обеими ладонями дрожащие пальцы цесаревны и прижалась к ним щекой:

— Мы одни, Минни. Никто сюда не войдет. Дышите. Я с вами. До самого конца.

В Синей гостиной Александровского дворца, отделенной от спальни цесаревны широкой анфиладой, стоял приглушенный, тревожный гул десятков голосов. Здесь собрался весь цвет правящей верхушки Российской империи. По вековому династическому регламенту рождение потенциального наследника короны было не семейным делом, а публичным государственным актом. В гостиной, под портретами императора Николая Павловича, толпились министры, высшие чины двора, генералы с золотыми аксельбантами и члены Святейшего Синода в черных клобуках.

В углу у мраморного камина, перебирая золотую цепочку карманных часов, стоял сам государь император Александр II.

В свои пятьдесят лет царь-освободитель выглядел усталым. Глубокие морщины залегли у породистого рта, в бакенбардах серебрилась ранняя седина, а в светлых глазах читалась та непреходящая меланхолия человека, который разворошил вековые устои крепостнической державы и теперь с тревогой вглядывался в туманное будущее. Рядом с ним тихо переговаривались министр императорского двора граф Адлерберг и шеф жандармов граф Шувалов. Он стоял безупречно прямо, заложив ладонь в белой перчатке за борт генеральского сюртука.

Лицо шефа тайной полиции оставалось непроницаемой маской. За минувшее время после сожжения тамбовской папки граф ни словом, ни жестом не выдал своего унизительного поражения. Он соблюдал пакт о ненападении с пугающей педантичностью. Однако его холодный, внимательный взгляд неотрывно следил за закрытыми белыми дверями, ведущими в покой цесаревны. Шувалов, как никто другой в этой зале, понимал, что если родится мальчик, позиции Аничкова двора и ненавистной фрейлины Замятиной станут несокрушимыми.

А посреди гостиной, словно запертый в клетке уссурийский тигр, буквально метался цесаревич Александр Александрович, расхаживая по сторонам. Великий князь был без мундира, в одной лишь батистовой сорочке с расстегнутым воротом и форменных брюках семеновского полка. Его широкая, богатырская грудь ходила ходуном, волосы взъерошились, а на лбу блестели крупные капли пота. Он не замечал ни министров, ни почтительных поклонов сенаторов, ни укоризненных взглядов отца. Каждый раз, когда из глубины покоев долетал глухой, сдавленный стон Минни, цесаревич вздрагивал всем своим мощным телом, сжимал кулаки величиной с мельничный пест и порывался броситься к дверям.