Книга Невеста полоза. Пленница златых очей, страница 121 – Екатерина Алешина

Под ракитовым кустом спи, соколик, сладким сном.

Ой, зароем в землю-мать, будем плакать и стенать.

Спи, соколик, сладким сном под ракитовым кустом.

Ой, баю-баю-баю, не ложися на краю.

Для ребенка ли такая колыбельная поется? Колыбельная эта для смерти. Для нее, костлявой. Смерть услышит песни о себе. Услышит и уйдет восвояси. Решит, что нечем ей уже здесь поживиться.

Радосвета вновь ушла в себя, потянулась к миру. Смерти поблизости не было. Но кто ее знает, коварную?

— Давай еще раз споем, – молвила она Ярославе, и вместе они снова затянули колыбельную.

* * *

Драгомир смотрел на девицу и не мог оторваться. Ему хотелось ее созерцать. Как она тихо толкует с Ярославой, как поет, как ворожит, как светятся ее глаза колдовским огнем, как раскладывает целебные травы, как губы ее что-то тихо шепчут, как хмурится она, о чем-то думая… Драгомир отчаянно желал ведать, какие мысли в этот миг терзают его рыжую ведунью. Почему вдруг подернулся слезами ее взор? Отчего на ее лице он видит проблески печали? Ведунья силилась, прятала ото всех свою тоску за делами, но князь был внимательный и сразу узрел, что опечалена девица, думы ей какие-то не дают покоя.

Сначала князь решил, что ведунья все еще переживает их ссору. Но потом разумел, что дело, кажется, в другом. Когда смотрела Радосвета на младенца, в глазах ее сквозили горечь и тоска. А когда же Ярослава приложила сына к груди, во взоре его невесты, казалось, поселилась сама боль. Отвернулась ведунья, пряча слезы. И никто их не узрел, никто не почуял, что что-то не так. И лишь Драгомир уловил эту тень ее скорби. И подметил, как погруженная в свои мысли Радосвета неосмысленно коснулась живота таким знакомым женским жестом. Князь понимал ее чувства, их неизбывную горечь. Князю было ведомо, каково это – жить с этой горечью в сердце лето за летом.

Память снова унесла его в тот скорбный день.

Вокруг расцветала весна, и заливались на все лады птицы. Средний месяц весны – снегогон – шел к своему завершению, и цветень уже вплетался теплом в согретый солнцем воздух. Все выше и выше поднималось солнце, и рассветное небо походило на розовую ткань с мазками золота. И как же это было странно и совсем неправильно – в такой дивный и чудесный день потерять любимого, долгожданного сына. Просто одна роковая случайность… И его жизнь оказалась разделена на «до» и «после». Драгомир сидел в горнице на лавке под отворенным окном. С улицы доносились трели птиц, и опьяняюще пахла весна, а он… Он держал на руках свое бездыханное дитя, то и дело трогал маленькие ножки, холодные как лед, и сам внутри умирал – медленно и мучительно.

Еще недавно князь баюкал сына в саду под раскидистой яблоней, и тот ему забавно улыбался. Все это было словно еще вчера.

Столько лет утекло рекой.

А воспоминания были живы. И боль не утихала, так и норовя уколоть его в сердце острой иголкой.

Смутная догадка полоснула разум великого князя. Неужели…

Он должен узнать у нее. Узнать сей же час…

— Как сына назовете? – спросила повитуха у Ярославы. Та в ответ улыбнулась.

— Ярополк. Вырастет могучим молодцем, сильным, яростным воином.

— Славное имя, хорошее, – ответила повитуха.

Радосвета раскатала тесто на столе, на него уложили младенца, укутали так, что одно лицо осталось, положили на лопату и для верности аккуратно закрепили веревкой. Повитуха и ведунья взялись за лопату да трижды поместили дитя в теплое нутро печи с молитвами и древними заговорами. С надеждой, что сгорят его болезни и перепечется судьба на более счастливую. На третий раз мальчишку оставили на время, пока не подсохнет тесто.