Онлайн книга «Психопатка»
|
Над занавешенным проходом в кухню с галереи для менестрелей хмуро взирают оленьи черепа. Некоторые – алебастрово-белые, другие – того же оттенка, что и материнские зубы, пожелтевшие от трубки. Иные потрескались, как развернутые карты. Кое-где и вовсе нет черепов – только рога, похожие на замысловатые буквы V или на летящих птиц, какими их рисуют дети. Они напоминают мне о детстве. О том, как я сдирала шерсть и плоть с влажных белых костей маленькими чумазыми пальчиками. Уборная скрючилась, будто от стыда, в самом дальнем конце сада, ее выбеленные стены едва виднеются сквозь заброшенные заросли ежевики. Внутри – щедрая стопка газетных обрывков и старых конвертов. Пока я сижу там, на меня пялится темными тычинками ваза со свежими цветами. Я подтираюсь некрологом некоего мистера Уоллера, который под пристальным взглядом супруги скончался от апоплексического удара во время обеда. Я возвращаюсь в дом через кухню, сейчас совершенно безлюдную. В этом спокойствии есть нечто сказочное, ведь пустая кухня – большая редкость в подобном доме. На просторном столе лежит целая курица, лысая, пятнистая и желтушная, как плешь старика, и прямо на сосновые доски истекает кровью волосатая телячья голова. Я беру голову в руки, жесткая шерсть колет ладони. Я прижимаюсь к голове губами, дышу ей в щеку. — Хороший мальчик, – шепчу я. – Хороший мальчик. В детстве мать учила меня ласково гладить животных и малышей, раз за разом повторяя эти слова. Хороший мальчик. Хорошая девочка. И я гладила их по шкуре, по рукам, по голове. Соразмеряла силу, придерживала скрытое в моих руках насилие. Я смотрю на голову в своих руках. Глаза все еще в глазницах, печально взирают на меня из-под белых ресниц. Я вгрызаюсь в морду, и холодная плоть лопается на языке, мясистая, тягучая, со вкусом розового мяса. Водянистая жижа стекает по рукам и предплечьям, собираясь в лужицы на белых манжетах рукавов. — Ты чего это творишь?! Я резко оборачиваюсь и сталкиваюсь с ошеломленной кухаркой, только что вышедшей из кладовки. Приземистая, рыжеволосая, нос усыпан бородавками размером с лесной орех. — Ох, – вырывается у меня. Капля не то крови, не то жира шлепается на пол. – Прошу прощения, а нам разве не разрешено есть детей? Кухарка пытается нервно рассмеяться. Я смеюсь в ответ, копируя изгиб ее губ и бульканье в горле. Но мой смех, как всегда, звучит натянуто, на грани истерики. Ее взгляд снова падает на телячью голову в моих руках. Я аккуратно опускаю ее на стол. — Ума не приложу, что на меня нашло! – смеюсь я. Услышав это признание в импульсивности, она перестает хмуриться. — Есть-то ее еще нельзя, – объясняет кухарка, с прирожденной легкостью переходя на тон, который она, без сомнения, использует для общения с особо туповатыми представителями высших сословий. – Я ж ее не варила еще, шерсть не соскребла. Глаза и мозги-то вынуть надобно. Тут, словно соткавшись из теней, появляется миссис Эйбл. — Мисс Нотти, вас ждут наверху к завтраку, – произносит она твердо (и, разумеется, очень тихо). Похоже, ей не по душе наши секреты. Гувернантки вечно нервируют прислугу: мы стоим выше домашней работы, мы образованны, но при этом служим в том же доме и тем же хозяевам. Редкий вид – один из немногих, к которым я принадлежу. |