Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Надо сказать Итало. Тициано подумал, что ослышался: может, она хочет навестить его на Сан-Микеле – романтический порыв, – но тут же она добавила: «Он в комнате?» – и Тициано посмотрел на нее с ужасом. Впрочем, все длилось мгновение: она пришла в себя, замолчала – может быть, сама поняла, что с ней случилось это помрачение, – и Тициано не сказал: «Папа умер», не сказал больше ничего. В воздухе витал аромат ребрышек – из тех, от которых в иные летние дни слюнки начинают течь, особенно когда стоишь в очереди – в длинной очереди на деревенской ярмарке. — Что закажем? Елена изучала меню, написанное от руки на стенке беседки. — Кажется, тут все вкусное. — Две звезды Мишлен как-никак, – сказал Тициано. — Возьмем сосиски пополам? — Ладно, – сказал он, хотя порцию сосисок предпочел бы целиком для себя. — И тарелку биголи в соусе на двоих? — Всё на двоих? – сказал он уныло. – Ладно. — Печеную картошку и помидоры. — Фасоль? — С луком? Нет. — Ладно, возьму себе. — На свой страх и риск. — Вино? — Domaine Armand Rousseau. Им хотелось побыть вместе и в тот вечер тоже. Они взяли «Таджанте», задумав уплыть куда-нибудь в лагуну, посмотреть закат с Сан-Клементе, а потом где-нибудь поужинать: Елена любила одно местечко на Виньоле – там подают блюда во фритюре и мидии в перце, – но они позвонили, и оказалось, что оно закрыто: выходной. Тогда Тициано вспомнил, что на дворе уже середина июля и на Сан-Джакомо идет ярмарка, и предложил поехать туда. Елена согласилась, хотя никогда не бывала на подобных праздниках, которые снова стали летом оживлять венецианские площади и окрестные острова. — Сегодня вечером выступают Pitura Freska, – объявил Тициано. — Это кто? — Группа, играют ска. — А что такое ска? — Ямайская музыка. — Они ямайцы? — Нет, из Санта-Марты. — А, поняла. Матерщинники. — Это ты о чем? — О том, что у них все песни с матом. Марта тоже их слушает. Очередь двигалась еле-еле, и они коротали время за разговорами в ожидании еды. Тициано обнял Елену за плечи, но она оттолкнула его руку – было жарко. День выдался спокойный, всплывший посреди мелких ссор и недавних тревог; сколько же их вдруг накопилось – а ведь в жизни они всегда приходят без предупреждения, как бродячие кошки, которых потом уже не выгонишь. Улиссе не вылезал из мастерской – из-за этого дни стали утомительными, споры изнуряющими, и Тициано казалось, что это еще и охладило Елену по отношению к нему, хотя сама она ничего подобного не замечала. Ему казалось, что она больше не берет его за руку – по крайней мере на Мурано, – что стала менее ласковой: меньше приглашений, меньше внимания, меньше нежности; впрочем, тот вечер они проводили вместе, и он по-прежнему часто бывал в палаццетто – скорее по привычке, чем следуя порыву, – да и Улиссе держался на расстоянии. А еще его мучила тревога за Ирму: пришли результаты анализов, сделанных второпях. Альцгеймер исключили, поставив более размытый диагноз – начало старческой деменции, к счастью, судя по всему, самое легкое, медленное, но что-то в голове все-таки случилось, сосуды слабели, и Тициано уже казалось, что болезнь не остановить – к черту карты, прогнозы, – он просто всякий раз, задавая ей вопрос, боялся ответа; поэтому был рядом, обнимал, чувствовал, что она уходит, а это, может быть, и есть самое страшное – страшнее даже, чем когда мама уходит насовсем. А Елена – да и он тоже – переживала за Марту, которая никак не могла решить, поступать ли в «Марко Поло» или в «Фоскарини»; художественный лицей она отмела – больше не рисовала, учиться ей не хотелось, и она попала в какую-то скверную компанию, связалась с ребятами постарше – пила, курила с ними; может быть, они за ней не уследили, но дело было не столько в окружении – в ней самой, в ее неуверенности, в разуме, который несся слишком быстро, в чрезмерной чуткости, тревожности, в этой панике без явных причин. |