Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
То, что движет развитием духа в музыке, принцип рациональности, по праву признававшийся Максом Вебером в качестве центрального, есть не что иное, как развитие внехудожественной, общественной рациональности. Последняя «проявляется» в первой. Постичь это, разумеется, можно только с помощью рефлексии над тотальностью общества, которая выражена в отдельных областях духа, как и во всех сферах, отделенных друг от друга принципом разделения труда. Форма этой проблемы не бывает однозначной: в философии после Платона она, к примеру, проявляется в вопросе о возможности спасения онтологии и одновременно требует развивать ее критику. В музыке можно расслышать не просто нечто похожее на эту двойственность, но непосредственно ее саму: так, в Бетховене можно услышать реконструкцию наличного бытия в качестве осмысленного не менее чем протест достигшего своей зрелости субъекта против навязываемых ему извне смыслов. Пустоты в предмете, принимающие форму этой проблемы, позволяют обществу вторгаться в автономный способ ее развития. Конкретные общественные потребности могут обращаться в чисто музыкальную проблематику. Вспомним вновь середину XVIII века. «Можно указать на взаимосвязь, которая, насколько мне известно, до сих пор ускользала как от истории, так и от социологии музыки. Переход к галантному стилю, как часто подчеркивают, был связан с притязаниями формирующейся буржуазной публики, которая жаждала развлечения в виде оперы и концерта. Композиторы впервые столкнулись с анонимным рынком. Лишенным поддержки гильдии или князей, им приходилось гадать, на что есть спрос, вместо того чтобы ориентироваться на привычные и понятные им orders[336]. Они вынуждены были целиком и полностью стать органами рынка; тем самым рыночный спрос становился центральным моментом в их производстве. То, что это вызвало снижение уровня, например в сравнении с Бахом, бесспорно. Но не менее верно и то, что в силу этой интериоризации потребность в развлечении обернулась потребностью в разнообразии композиций в отличие от относительно однообразного единства того, что принято неверно называть барочной музыкой. Как раз это ориентирующееся на дивертисмент[337] разнообразие отдельных частей стало предпосылкой того динамического отношения между единством и множеством, которое составляет закон венской классики. Оно маркирует имманентный прогресс композиции, который спустя два поколения компенсировал потери, вызванные поначалу изменением стиля. Именно здесь берут исток актуальные по сей день проблемы музыки. Привычные выпады против испорченности музыки под влиянием коммерции поверхностны. Они вводят в заблуждение, скрывая, насколько такие явления, как коммерция, обращенность к публике, теперь уже воспринимаемой как клиентура, могут обернуться композиционными качествами, которые высвобождают и увеличивают производительные силы композиторов. Можно сформулировать это в форме более широкой, всеобщей закономерности: общественное давление, которое, как кажется, внешне противостоит музыке, поглощается ее автономной логикой и потребностью композиторов в выражении и становится художественной необходимостью, ступенями истинного сознания»[338]. История духа, а с ним и музыки, постольку является независимой сетью мотиваций, поскольку общественный закон предполагает образование разделенных ширмами сфер и вместе с тем, будучи законом всего целого, проявляется в нем; конкретная расшифровка этого закона в музыке есть существенная задача ее социологии. Хотя, в силу этой автономии музыкальной сферы, проблемы объективного содержания невозможно непосредственно преобразовать в проблемы ее общественного генезиса; общество как проблема – как воплощение его антагонизмов – перекочевывает в проблемы, в логику духа. |