Книга Введение в социологию музыки, страница 109 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 109

Вернемся к размышлениям о Бетховене. Если он является музыкальным прототипом революционной буржуазии, то является и прототипом вырвавшейся из-под ее общественной опеки, эстетически вполне автономной, уже никому не прислуживающей музыки. Его творчество подрывает схему покорного тождества музыки и общества. В нем, при всем идеализме звучания и манер, сущность общества, говорящая через него как через рупор общественного субъекта, становится сущностью самой музыки. Оба момента можно понять лишь из внутреннего строения произведений, а не простого отображения. Центральные категории художественной конструкции можно перевести в общественные. Родство с тем буржуазным освободительным движением, которое пронизывает его музыку, – это родство динамически развивающегося целого. Будучи скомпонованы по собственному закону как становящиеся, отрицающие и утверждающие самих себя и целое, его произведения, не отвлекаясь ни на что внешнее, уподобляются миру, силы которого ими движут, а вовсе не подражают этому миру. В этом плане отношение Бетховена к общественной объективности – это отношение скорее философии (в некоторых моментах кантианской, в решающих – гегелевской), чем сомнительного отражения: Бетховен внепонятийно познает общество, а не срисовывает его. Тематическая разработка у него позволяет противоположностям – частным интересам – развиваться, отталкиваясь друг от друга; тотальность, целое, управляющее химизмом его творчества, – это не высшее понятие, которое схематически подчиняет себе эти моменты, но понятие внутреннее, воплощение этого тематического развития и его результат, вся композиция, вместе взятая. При этом обрабатываемый природный материал по возможности лишается своих качеств; ключевые мотивы – то особенное, с чем связана любая композиция, – сами отождествляются со всеобщим, становятся формулами тональности, в своем собственном бытии сводятся к ничто и так же детерминированы целым, как индивид в индивидуалистическом обществе. Вариационное развитие, отражающее состояние общественного труда, является определенным отрицанием: оно непрерывно производит новое и развитое на основе уже установленного, уничтожая его в его квазиестественной форме, в его непосредственности. Но в целом эти отрицания должны – как в теории либерализма, которой общественная практика, впрочем, никогда не соответствовала, – порождать утверждение. Срезание острых углов, взаимная шлифовка отдельных моментов, их страдание и гибель приравниваются к интеграции, которая наделяет все отдельные моменты смыслом за счет их снятия. Поэтому prima vista[339], примечательнейший, не просто внешний и условный, остаток формализма у Бетховена, – реприза, не тронутая никакой динамикой, возвращение того, что было снято. Она стремится утвердить процесс в качестве его собственного результата, как это неосознанно происходит в общественной практике. Недаром отдельные наиболее усложненные концепции приурочены к моменту репризы как возвращению того же самого. Они оправдывают то, что когда-то было, в качестве результата процесса.

Крайне показательно, что гегелевская философия, категории которой можно вплоть до мельчайших деталей применить к музыке, совершенно точно не испытавшей никакого «влияния» Гегеля, знает репризу, как и Бетховен, – последняя глава «Феноменологии духа», «Абсолютное знание», представляет собой не что иное, как резюме всего труда, тогда как тождество субъекта и объекта достигнуто уже в религии. Но то, что утвердительный жест репризы в некоторых из величайших симфоний Бетховена приобретает сокрушительную силу авторитарного «Это так!» и в качестве декоративного жеста вырывается за пределы музыкального процесса, является вынужденной данью Бетховена идеологии, чьим чарам поддается и высшая музыка, в условиях сохранявшейся несвободы всегда стремившаяся к свободе. Превосходящее само себя утверждение, возврат первичного происходит в том смысле, что имманентность разоблачает себя как трансцендентное, оказывается криптограммой того, что воспроизводящая себя реальность, спаянная в форме системы, уже не нуждается в смысле: она подменяет его своим бесперебойным функционированием. Все эти импликации Бетховена следуют из музыкального анализа без рискованных заключений по аналогии, но оказываются верны и для общественного знания как элементы самого общества. В великой музыке общество возвращается, просветленное, разоблаченное и примирившееся, хотя четко отделить эти аспекты друг от друга невозможно; эта музыка и возвышается над машинерией ориентированной на самосохранение рациональности, и вполне пригодна для того, чтобы эту машинерию затуманивать. В качестве динамической тотальности, а не последовательности образов великая музыка становится внутренним театром мира. Это задает направление, в котором следовало бы искать целостную теорию отношений музыки и общества.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь