Онлайн книга «Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения»
|
Как уже неоднократно говорилось, успех предприятия во многом зависел от информации, поступавшей с ежедневной почтой. Когда невшательское Общество только начинало свою деятельность, Пьер Госс среди прочих наставлений заметил Остервальду: «Переписка […] – душа коммерции»[417]. Каждый день Общество получало десяток писем, примерно две трети из Франции и Швейцарии и треть из крупных европейских городов, и столько же отправляло из Невшателя. В первое полугодие 1780 года, когда Остервальд и Боссе отправились по делам в Париж, госпожа Бертран, оставшаяся присматривать за хозяйством Общества, подсчитала, что ей приходилось писать по 10–20 писем в день[418]. Деловая переписка следовала общепринятым конвенциям. Корреспонденты, даже при личном знакомстве, придерживались формального стиля и использовали первое лицо множественного числа[419]. Лишь немногие предпочитали более непринужденную манеру и писали «я»[420]. Практически всю переписку невшательского Общества до 1784 года вел Остервальд; после полной смены управления он в основном переключился на общественную деятельность[421]. Из-за неразборчивого почерка он диктовал письма своему главному клерку, Жану-Франсуа Фаварже, который, напротив, отличался прекрасным почерком. После ритуальной заключительной фразы «ваш нижайший и покорный слуга» Остервальд собственноручно ставил подпись. Но подписывался он не собственным именем, а как «Типографическое общество Невшателя», поскольку такая «подпись» имела законную силу. Как мы дальше увидим, тем самым компания брала на себя обязательства соблюдать то, о чем шла речь в письме. В XVIII столетии обычные письма не имели отдельных конвертов[422]. Как правило, это были разрозненные листки очень плотной бумаги, так как они должны были впитывать чернила, более жидкие, чем те, что использовались в типографском процессе. Готовое письмо складывали прямоугольником и скрепляли воском, на котором ставился оттиск печати. Порой внутрь вкладывали отдельные листы бумаги, так называемые «papier volant»[423]. Это могли быть списки философских книг или конфиденциальные записки, иногда заканчивавшиеся требованием «порвите это прямо сейчас»[424]. (Я с удивлением обнаружил, что многие такие послания пережили вынесенный им приговор.) Но больше всего уловок было связано с почтовыми сборами, которые в XVIII веке оплачивались получателем письма. (Марки, предполагавшие оплату письма отправителем, были введены во Франции лишь в 1849 году.) Высокопоставленные чины могли франкировать корреспонденцию. Если какой-нибудь парижский автор пользовался расположением министерского секретаря, то тот переправлял ему личные письма, которые вкладывались в адресованный министру пакет. Именно так Жак-Пьер Бриссо получал от невшательского Общества гранки своих книг: они были вложены в письмо, запечатанное внутри другого письма. Когда издательство отправляло ему гранки «Теории криминального законодательства», внешний пакет [couvert] был адресован государственному секретарю королевского двора Антуану-Жану Амело де Шайю. Внутри был еще один пакет, адресованный Анрику де Шевийи, собрату по перу и другу Бриссо, который был знаком с государственным секретарем. Наконец, собственно гранки, по несколько листов за раз, были адресованы непосредственно Бриссо, и Шевийи переправлял их ему домой. Не только внешние, но и внутренние пакеты запечатывались воском, но такие печати были достаточно массивными и могли привлечь внимание почтовых чиновников. Почтовые клерки ощупывали подозрительно толстые пакеты и могли изымать из них все, что не было адресовано министру. Поэтому после нескольких проблем с восковыми печатями Бриссо попросил невшательцев запечатывать оба внутренних конверта размоченным хлебом, который, высохнув, эффективно выполнял функции воска, но не имел его осязаемого объема[425]. |