Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Ханна Арендт обратила внимание на известную фразу из надгробной речи Перикла, донесенной до нас Фукидидом. Рассуждая о благах демократии, Перикл говорит: «Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа»[683]. Греческий оригинал этого предложения, о котором Арендт пишет, что оно «при его предельной простоте почти не поддается переводу»[684], выглядит так: «Φιλοκαλοῦμέν τε γὰρ μετ’εὐτελείας καὶ φιλοσοφοῦμεν ἂνευ μαλακίας»[685]. По мнению Арендт, любовь к прекрасному и мудрости (собственно философии) является формой полисной деятельности, по существу – порождением политики:
Соответственно, Арендт переводит текст Фукидида следующим образом: «Мы любим прекрасное в пределах политического суждения и философствуем без варварского порока изнеженности». В одном из своих семинаров Касториадис подхватил анализ Арендт и по-своему развил его. Он сосредоточивает внимание на обороте ἂνευ μαλακίας – «без изнеженности» в переводе Арендт – и обращает его против арендтовской оппозиции vita activa и vita contemplativa (bios theorètikos). Эта оппозиция разворачивается по мере становления философии. Философствование и созерцание постепенно сами становятся образом идеальной стоической жизни над практикой и деятельностью. Касториадис же замечает, что у Фукидида размышление (мудрствование, философствование) радикально включено в жизнь гражданина как важнейшая политическая практика. И действительно, в той же речи Перикл объясняет:
Уже в силу этого рефлексия, в том числе и коллективная рефлексия граждан, оказывается необходимым компонентом политики и действия. Касториадис пишет, что у Фукидида жизнь оказывается одновременно и philosophia, и philokalia.
(philocaler), то есть философствовать и любить прекрасное. Философия и демократия оказываются глубоко родственными практиками, укорененными в недостаточной упорядоченности мира. Хайдеггер придерживался сходной позиции относительно связи политики и философии в Греции. Он говорит, что для греков «теория и была самой высшей практикой»[689], имя которой было – политика: «…для Платона свободный человек имеет не одно, а два необходимых занятия: философию и политику»[690]. |