Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Некийя строится как движение из Аида к асфодельному лугу, часто расстилающемуся рядом с пещерой, расщелиной, ямой, уводящими вглубь земли в царство мертвых. Души мертвых выходят из отверстия в земле на луг – и это их последнее прибежище. Их дальнейшее движение оказывается невозможным. В каком-то смысле вся «Одиссея» – это история возвращения Улисса к исходной точке, а погружение в Аид и встреча с Тиресием – это только «крюк», который совершает герой. Ведь Тиресий нужен ему только как пророк возвращения[886]. Чтобы вернуться, парадоксально нужно погрузиться в Аид, то есть символически умереть. Павсаний в своем экфрасисе Одиссеевой некийи, изображенной Полигнотом на стенах дельфийской лесхи, буквально заваливает выход из Аида трупами, при этом разложенными в определенном порядке: один над другим[887]. Некийя и катабасис напоминают восходящее и нисходящее движение процессий, направленных на агору или идущих из города к святилищам на окраине. И то и другое движение имеет предел и связано с мощным трансформативным импульсом, в нем заложенным и проявляющимся, например, во внутреннем преобразовании феора. Посетившие в недрах земли оракул Трофония возвращаются на поверхность преображенными. А сам оракул в земной расщелине выступает как конечная и поворотная точка пути:
Для катабасиса, как и для некийи, место провала в земле, Улиссовой ямы (βóθρος) – это и точка начала, и точка конца. Точно так же для Тесея начало и конец пространственно совпадают с местом входа в лабиринт Минотавра. Луг или роща, расположенные у входа, оказываются своего рода ритуальным алтарем, на котором производятся жертвоприношения. Геродот рассказывал о том, как персидский царь Камбис отправил «соглядатаев» в Эфиопию – на край земли, ассоциировавшийся с царством мертвых. Одна из загадочных целей этой поездки – узнать, «действительно ли у них есть так называемая трапеза солнца…»[889]. «Трапеза» часто переводится как «стол», и во многих переводах Геродота говорится о «солнечном столе». Trάpeza Hēlou, как указывает Луи Жерне, отсылает к ритуальному объекту, который этимологически связывался со столом, так как слово τετραπεξα отсылало к четырем ногам. Но trapeza – это и не алтарь, Жерне ассоциирует это слово с плоскими камнями, на которых раскладывали еду для богов и для коллективной трапезы[890]. Гуннель Экрот приводит свидетельство использования каменных столов (trapeza) в святилищах, начиная с VII века до н. э.[891] Геродот так пишет о «солнечном столе» эфиопов: |