Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Но между Платоном и Алкидамантом есть и существенное различие. Последний с порога отбрасывает письмо, сохраняя за ним некую вспомогательную функцию – набросков и заметок. Платон же вовсе не отрицает позитивной роли письма, но помещает его в особый контекст. У Алкидаманта устная речь похожа на живое тело, а письмо – на статую. У Платона есть сходное утверждение (привожу в переводе А. Н. Егунова):
Деррида в известном эссе о «Федре» подробно разворачивает метафору логоса как живого существа – logos zôon:
Дженнифер Рапп, подхватывая эту метафору логоса как живого существа, даже утверждает, что «дискурс как живое животное заключает в себе суставы, отверстия и пространства, которые угрожают самой жизни животного»[927] и в любом случае включают в него лакуны и моменты беспамятства. Я согласен, что лакуны и моменты амнезии чем-то напоминают те суставы, в которых движение неотделимо от остановки, о чем говорил Аристотель. Деррида, как и Рапп, точно передают основной пафос Платона в целом, но когда французский философ говорит о «трупном окоченении письма», он, как ни удивительно, следует скорее за Алкидамантом. Дело в том, что «животный логос» Платона относится не к устной речи, а к письму. На это обратила внимание Ирина Протопопова, указавшая и на неправильность приведенного мной выше перевода Егунова, который опустил в тексте Платона всего одно слово:
Из высказывания Платона выпало слово γεγραµµένα – «написанное»[929]. Что же это за письмо, в котором сохраняется жизнь? Сократ сравнивает такое письмо с сеянием семян, из которых должны произрасти всходы. Это такое письмо, «которое по мере приобретения знаний пишется в душе обучающегося; оно способно себя защитить и при этом умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать»[930]. Это письмо, вписывающее знания в душу, такие знания, которые могут быть использованы в случае необходимости в любое время жизни[931]. В сущности, речь идет о посевах памяти, вроде тех, которые остаются в душе при созерцании «поля истины», заключенного в пифагорейскую тетрактиду (об этом говорилось раньше). Это письмо в душе рассматривается Сократом в двух ипостасях, непосредственно связанных со временем. С одной стороны, можно писать так, чтобы начертанные знаки быстро стирались и исчезали, а можно писать и иначе – медленно, но с глубоким внедрением в память. И тут на помощь ему приходит метафора сада[932], о которой в связи с «Федром», но в несколько ином контексте уже говорилось в начале этой книги. Сократ обращается к Федру: |