Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Так он промолвил и прутьями ивы скрутил ему крепко Руки. Но сами собою на нем распустилися узы И, перепутавшись, тотчас к ногам его наземь упали…[416] В каком-то смысле способность связывать напрямую зависит от иерархии и силы богов. Когда Зевс пытается обездвижить Геру, ей не удается освободиться (как и из трона Гефеста): На ноги тебе я Две наковальни повесил, а руки связал золотою, Крепкой веревкой, и ты в облаках и в эфире висела. В негодованье все боги пришли на великом Олимпе, Освободить же тебя не могли. Если кто подступался, Я, ухвативши, с порога швырял его вниз, и на землю Он, оглушенный, слетал[417]. Дерек Коллинз показал, что боги (часто с хтоническими корнями) проявляют свою божественную природу в связывании и развязывании, а слово «путы» (δεσµἀ) – одно из самых популярных в табличках, насылающих магические проклятья. Он же отсылает к таким табличкам, где насылающий подобные проклятья утверждает, что сам является богом[418]. Франсуаза Фронтизи-Дюкру приводит множество примеров статуй богов, закованных и связанных в своих святилищах. Павсаний описывает храм, посвященный Афродите, где находится ее деревянное изображение в доспехах: «…она сидит здесь под покрывалом и с оковами на ногах; говорят, что эти оковы наложил на нее Тиндарей»[419]. Павсаний полагает, что эти оковы нужны для того, чтобы удержать богов у афинян. Но он же приводит любопытную историю со статуей Актеона, который, конечно, богом не являлся:
Такого рода истории связывают богов с неким местом. Они не вездесущи, но обитают в каком-то пространстве – статуе, святилище. Человек так же тяготеет к месту, которым оказывается его тело. Фронтизи-Дюкру в связи с этим пишет о неуловимом «присутствии» чего-то, что она называет магической жизнью. И эта магическая жизнь требует фиксации: «…речь идет о фиксации таинственной силы, призрака или бога, прежде всего воплощая ее в материи, дереве или металле»[421]. Глава 16. Эйдолон и эйкон Можно, как мне кажется, с большой долей вероятности сказать, что это воплощение «силы» в материи – существеннейший момент архаической пластики и даже шире – культуры. Чтобы сделать мое изложение понятнее, мне кажется, имеет смысл обратиться к оппозиции эйдолона (εἴδωλον) и эйкона (εἰκών), рассмотренной Вернаном. Он отмечает, что эта оппозиция складывается поздно, потому что термин «эйкон» возникает лишь в V веке благодаря распространению проблематики подражания, прежде всего связанной с развитием театра, когда не существующие и не существовавшие персонажи обретают присутствие на глазах у публики. Вернан напоминает нам, что понятия «эйкон», «мимесис» и «трагедия» не случайно возникают одновременно, тогда как Платон, первый теоретик подражания как видимости, считал трагедию прототипом всех иллюзионистских техник подражания. Эйдолон возникает гораздо раньше и обозначает чисто внешнего двойника того, что он собой подменяет. В этом смысле эйдолон – не столько изображение, сколько двойник, призрак. Существенно то, что он может быть не похож на оригинал, как, например, киренские колоссосы, заменявшие собой отсутствующих и неведомых, или статуя Актеона у орхоменцев. Дедалии в основном относятся к разряду эйдолонов. Вернан в этом контексте ставит вопрос о том, на чем основывается идентичность эйдолона, его двойническая связь с иным, если она не сводится к внешнему подобию. Он считает, что идентичность идола, или призрака, или даже человека связана с проступанием божественного, с подражанием богу. Только такая связь позволяет установить идентичность. Вернан показывает, что для греков человек – это нечто постоянно меняющееся, растущее, деградирующее, умирающее, так что только неизменная частица божественного может придать человеку устойчивую идентичность. Различие души и тела еще не было известно архаическим грекам. Вернан пишет: |