Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 90 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 90

Между тем художник уже в платоновские времена не был простым «зеркалом» видимости (если использовать метафору самого Платона). В искусстве отчетливо происходил переход от эйдолона, то есть чисто внешнего симулякра, к эйкону, то есть изображению, которое бы отсылало к некой невидимой структуре, истине. Важно подчеркнуть глубинную амбивалентность самого слова «вглядываться» по отношению к невидимому. Михаил Маяцкий замечает, что невидимое видит лишь высшее существо, не имеющее глаз, в то время как само наличие глаз у человека отсылает к его ущербности и своего рода слепоте:

Человек, таким образом – это единственный парадоксальный свидетель, который еще до своего сотворения призван констатировать, что он не видит то, что невидимо, призван свидетельствовать о невидимости[436].

Но именно эта ущербность и ведет к углублению в видимое, углублению, которое как бы достигает предела зрения и нащупывает то, что лежит по другую его сторону и переходит неуловимую границу между двумя сферами.

И я думаю, что переход этот, радикально меняющий понимание изображения, уже вполне очевиден в каноне Поликлета. Эйдолон выражает двойственность тела, соединяя на чисто тематическом (мотивном) уровне связанность обездвиженности и движения. Это может быть выдвинутая вперед левая нога столбообразной фигуры, или это могут быть путы на статуе, или каменная начинка в ногах колоссоса. У Поликлета эта комбинация динамики и статики уже обретает эйконическое измерение, как соединение противоположных импульсов в теле, как нечто структурно включенное в телесные глубины. Николаус Химмельманн дал подробное описание генезиса позы «Копьеносца» и «Диадумена», показав, как происходили мелкие изменения в положении ног, и выявил заимствование этих изменений, например из профильных фигур вазописи. Но мне представляется, что такой классический искусствоведческий подход, хотя и проясняет элементы генезиса, не может отразить переход от чисто внешней имитации к поэтике «эйкона».

Любопытно, что на связь тимеевского космоса с «Копьеносцем» указал Люк Бриссон, хотя и в немного ином ключе, чем тот, который интересует меня здесь. Бриссон в нескольких словах так определил суть своей гипотезы:

Что касается речи Тимея в целом, нам кажется, что ключ к ней следует искать в соответствии со структурой человеческого тела, а точнее, с той совокупностью, которая сформирована головой и туловищем. В этой речи, как нам кажется, самая важная артикуляция соответствует шее, так что первая ее часть оказывается эквивалентна голове, а вторая – туловищу[437].

Первая часть космогонического мифа, излагаемого Тимеем, согласно Бриссону, касается рациональных принципов организации космоса. Разум же обитает в голове. И вся рациональная модель космоса с его шарообразной формой начинает напоминать голову. И у Платона аналогия космоса с головой хорошо проговорена[438]. Бриссон забавно описывает это круговое тело без членов как рисунок ребенка, изображающего человека в виде круга, к которому приделаны рудиментарные черточки – руки и ноги. Любопытно, что сам Платон подробно сверху вниз перечисляет все органы, которых это тело не имеет, а органы чувств ограничивает двумя самыми головными – зрением и слухом.

Вторая часть тимеевской речи, как считает Бриссон, касается не разума, но необходимости, и в ней главное место занимает тело, которое необходимо голове, чтобы передвигаться и питаться. И тут принципиальное значение приобретают сочленения и перегородки – шея, гортань, диафрагма, живот. Эти зоны и сочленения играют большую роль, так как именно они регулируют отношения между необходимостью и разумом, желаниями и интеллектом. Любопытно, между прочим, что внутрь самого тела Платон вставляет зеркало (которое, как известно, является для него метафорой живописи). Это печень, которая превращает мысли в картинки, усмиряющие «зверя» необузданных желаний:

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь