Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 91 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 91

Цель бога состояла в том, чтобы струящаяся из ума мыслительная потенция оказалась отражена печенью, словно зеркалом, которое улавливает напечатления и являет взору призраки, и таким образом наводила бы на зверя этого страх…[439]

Таким образом, в самом теле происходит трансформация мысли в эйдосы, функционирующие как призраки, но таинственно соотнесенные с мыслью[440]. Я не буду входить здесь в рассуждения Бриссона, отмечу только тот факт, что он считает артикуляцию тела космоса и тех структур-мембран, в которых чувственное и материальное взаимодействуют, буквально соответствующей анатомии тела Поликлета:

Представленное здесь тело – это тело «Дорифора». Еще раз замечу, что мы выбираем его исключительно из соображений удобства и вовсе не претендуя на то, что Платон ориентировался на определенный канон, нежели на истину любого человека. Этот параллелизм кажется нам достаточно отчетливым, чтобы считать его ключом ко всей композиции «Тимея»[441].

Глава 17. Ум как соединение покоя и движения к самому себе

Тело человека (больше, чем животного) является копией тела космоса. Вглядываясь в него, можно подняться от видимого к умозрительному, то есть к космосу и лежащим в его основе принципам разума, а затем и к самому разуму. И в этом восхождении от данного нам в ощущениях к умозрительному принципиальное значение имеет движение, которое как бы связывало телесное и разум (а в некоторых случаях и бога). Вообще движению в греческой мысли отводится до странного большое место. Странность эта заключается в том, что греки обыкновенно мыслили мир в категориях сущностей (οὐσία). Когда-то Френсис Корнфорд замечал, что, говоря об истине, греки обращались к геометрии, которая была наукой неподвижности par excellence. Только вечное и неизменное могло претендовать на выражение истины. Мир вещей был для греков миром субстанций, «как длящихся сущностей или ядра бытия, украшенных бахромой свойств или атрибутов, более или менее присущих им и зависящих от их существования»[442]. Корнфорд убедительно показал, что и движение понималось греками как выражение силы, содержащейся в той или иной субстанции, то есть в конечном счете как свойство этой субстанции. Так, лунное затмение было простым атрибутом такой сущности, как луна, а не результатом движения. Аристотель относит движение к разряду качеств и атрибутов[443].

Каким же образом движение приобрело в греческой философии и науке (а также в искусстве) такое значение? Для понимания этой проблемы лучше всего обратиться к «Метафизике» Аристотеля, где в двенадцатой книге (Λ) философ обсуждает сущность. Прежде всего он различает три типа сущностей:

Что же касается сущностей, <то> их <имеется> три: с одной стороны, те, которые воспринимаются чувствами, причем одни из них вечные, другие – преходящие, одинаково признаваемые всеми (сюда принадлежат, например, растения и животные), и для таких сущностей надлежит указать их элементы – либо один, либо несколько; а кроме того, есть сущность неподвижная, про которую иногда утверждают, что она обладает самостоятельным бытием, причем одни делят этот род на две части, другие видят в идеях и математических вещах сущность одной природы, третьи признают из них только математические вещи…[444]

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь