Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
Вернан иллюстрирует свое утверждение хорошо известным эпизодом из «Одиссеи», когда грязный, измученный Улисс преобразуется Афиной и обретает свою былую идентичность: Сделала дочь Эгиоха Зевеса, Паллада Афина, Выше его и полнее на вид, с головы же спустила Кудри густые, цветам гиацинта подобные видом. Как серебро позолотой блестящею кроет искусный Мастер, который обучен Гефестом и девой Афиной Всякому роду искусств и прелестные делает вещи, — Прелестью так и Афина всего Одиссея покрыла[424]. Любопытно, что преобразование Одиссея уподобляется работе скульптора, обученного Гефестом. Одиссей не просто как бы покрывается золотом, но и обретает неподвижность идентичности. Это вживление неподвижного в подвижное и меняющееся, на мой взгляд, предвещает переход от эйдолона к эйкону, к изображению, видимости, отсылающим к некой неизменной сущности. Переход этот происходит в V веке и хорошо обнаруживается у Поликлета, который работает с движением и неподвижностью в гораздо более сложном режиме, чем «оживляемые» идолы архаики. Вернан видит несколько определяющих моментов в истории этого движения. Во-первых, изобретение души как неизменного божественного начала, заключенного в теле как в могиле. Существенно, что душа радикально отлична от тела. Вернан отсылает к учению досократика Ксенофана, утверждавшего сущностное отличие всего божеского (в том числе и их тел) от человеческого. Вернан даже вводит по отношению к божественным телам и мыслям Ксенофана специальный термин – dissemblance (несходство). В принципе человек не может ни помыслить, ни вообразить природу божественной сущности. Одну из ее черт, особенно важную для меня в данном контексте, он характеризует так: «…он двигает, сотрясает все вокруг без того, чтобы самому сдвинуться, когда-либо сменить свое местоположение»[425].
|