Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Красный фонарь размывает очертания коммунальной кухни, двери которой плотно завешены одеялом. Соседям и во сне не приснится, что здесь происходит. На бумаге, плавающей в проявителе, медленно возникают люди. Можно их вынуть, аккуратно потереть пальцами, и тогда они поторопятся. К каждому хотелось прикоснуться рукой, чтобы удостовериться в новом рождении. Узнавая их, я радовался так, будто сам всех их создал. Они похожи на себя, а всё же другие. Игра света и тени, неожиданный ракурс, прерванное движение – выявляют что-то невиданное в тех, кого вроде бы хорошо знаешь. Знакомые незнакомцы, незнакомые знакомцы будоражат воображение. В момент съёмки в полной мере не оценишь, как много содержания, скрытого от посторонних глаз смысла таит короткий миг жизни: мимолётный взгляд, жест, прерванный шаг, поворот головы, улыбка. С проявленными мною людьми я предельно осторожен. Вдруг рассердятся? Одно неловкое движение – и навсегда исчезнут. Извините, я выброшу этот отпечаток в корзину. Надо вытянуть свет, которого маловато на негативе. Ещё нужно опустить увеличитель пониже, укоротить кадр, убрать всё лишнее, попавшее в него помимо моей воли. Ну вот, осторожно вынимаю вас пинцетом из проявителя, перемещаю в ванночку с водой и потом в закрепитель, ну да, в фиксаж. Теперь вы навсегда останетесь такими, какими попали в объектив моей «Агфы». Прикрепить снимок прищепкой к верёвке, а когда просохнет, – под пресс. Затем резаком придать краям фотобумаги ажурный узор. Готово! Я подарю вам самих себя такими, какими вы себя не видели. Дядя Павлуша Статный мужчина с орденом Боевого Красного Знамени на груди – Павел Александрович Иванов. Снимок сделан накануне свадьбы с моей тётей. Мы с братом звали нового родственника дядей Павлушей. Он прошёл войну разведчиком, любил рыбалку, салат оливье и был назначен (как у нас говорят, избран) секретарём горкома партии. Жил в центре на тихой улице в особняке с садом и высоким забором в окружении любимой семьи и Полного собрания сочинений Сталина. Когда поползли слухи о необходимости отделения этого вождя от другого и о намерении поместить его в тени мавзолея, дядя дал телеграмму в ЦК с просьбой присутствовать при захоронении. Ещё не всё. Наш Павлуша не одобрил ввод танков в Прагу и стал писать Брежневу, объясняя генсеку, что для спасения дела партии и её репутации тому надо покинуть пост. Доводы подкреплялись цитатами из классиков марксизма. Он чудом избежал психушки, о существовании которой гражданину Иванову напоминали всякий раз, когда вместо ответа беспокойного корреспондента вызывали туда, докуда доходили его письма. Ясное дело, он уже не работал в горкоме, а излагал политэкономию в торговом техникуме. «Не пишет», – однажды с облегчением шепнула тётя. «Дядя Павлуша? Почему?» «Я на пенсии. Сейчас это уже будут письма пенсионера». Каждый день из тех месяцев сорок седьмого года – когда отец, потеряв работу, пытался куда-нибудь устроиться – заканчивался одинаково: «Отказали». Потерял работу… Так тогда выражались, и папа действительно испытывал нечто вроде стыда, будто сам повинен в потере. В ответ на расспросы соседей и приятелей он как-то виновато улыбался… Кроме болевого порога есть и порог понимания. Приходит миг, когда бунтующий мозг уступает место допуску: возможно, ты что-то сделал не так? Отец был угнетён и растерян. Готов был стать к станку, работать токарем, слесарем (владел ремёслами), а его журили, как несмышлёныша. Дескать, вы шутите? Как возможно? Вы инженер, автор множества рационализаторских предложений и изобретений, – и токарем… |