Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Станиславский назвал это «пафосом докладчика». Позже скажут – публицистичность. В чужой одёжке он не находил равновесия между реальной фигурой Сократа ночлежки и словами, рассчитанными на успех у зрителей. «Стон стоял», – сообщала Книппер в Ялту. Немирович-Данченко отгадал, чего от них ждали. Горький оценил «удивляющий прыжок, который сделали все эти люди, привыкшие изображать типы Чехова и Ибсена». С удовольствием замечал: «Какое-то отрешение от самих себя». Как раз отрешение от себя не давало покоя Станиславскому. Он бродил по театру, как его герой по ночлежке, – сам по себе. Овации, похвалы, восторги, всхлипы поклонниц обостряли то, что разделяло его и с партнёрами, и с залом. Он сострадал телеграфисту, искорёженному тюрьмой, видел проявление человечности – но не признавал за шулером права вещать от лица Свободы. В братстве обитателей дна художник разглядел «вынужденное, безобразное и оскорбительное для людей единение». Считал спектакль и себя в нём полуправдой, враньём. Уловил в босяцкой свободе угрозу ценностям, без которых жизнь обессмысливается. «…Разочарование было главным образом обусловлено Сатинскими речами о человеке, о том, что “это звучит гордо” и т. п. Может быть, тут личное впечатление и суждение Станиславского, которому весь образ Сатина показался (если не ошибаюсь, и по сей день кажется) и неотчётливым, и надуманным, сочинённым, театральным, вроде дона Сезара де Базана, а слова о Наполеоне, Магомете и т. п. – невразумительными, путающими основную мысль произведения» – так Н. Эфрос передал беседу с актёром перед Октябрём 1917-го. Гордо не гордо, а после переворота уголовники, как известно, станут «социально близкими». И пойдёт писать губерния. Разыграется уже не «Трёхгрошовая», а что-то смахивающее на средневековую мистерию. По Берлину замарширует братва с факелами, в чёрной форме с черепами. Пользуясь открывшейся ей свободе, станет жечь книги, убивать иноверцев. А в Москве умников, несогласных с большинством и не принимающих морали, выраженной обескураживающе просто: «Сначала хлеб, а нравственность потом», будут развозить в тюремных машинах с надписью «Хлеб». Всё не так, всё не так, ребята До чего многозначно звучат у барда повторяющиеся слова. В них горечь и веселье, отчаянье и пофигизм, порыв к изменению всего и вся, при очевидности: ничего не выйдет. Поэт подытоживает: «Вдоль дороги всё не так, а в конце – подавно…» Ситуации разные, конец один – «всё не так, ребята!». Отчаянная хмельная фраза могла означать – отваливаем, рано на работу вставать, или – пошли они на… наливай ещё! «Последние». Мрачный спектакль о том, что всё замешенное на крови обречено на гибель. Он создавался в пору, когда в магазинах шаром покати, но вокруг – музыка. Хрен с ней, какая, главное – поём, братцы. В новом времени, как в расправляющейся пружине, был мощный порыв освобождения от долголетней скованности. Она так завораживала, что опасность скачка пружины в самую неожиданную сторону не учитывалась. Об этом не стоило говорить, чтобы не угодить в унылый ряд ностальгирующих по прошлому. Однако куда накопленный скептицизм? Ликвидация театра, мимикрия людей, вид чёрного от следов снарядов здания российского парламента… «Последние» в шестидесятые годы – это тема молодых, столкнувшихся с ложью, преступлениями отцов. Сейчас – реванш отцов, оказавшихся на обочине. |