Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
А вообще-то, неблагодарное дело гадать, у кого, что и как художник взял. Он не берёт, он впитывает. Важно то, что запомнилось, где и как аукнулось… Возможно, столяр Смоляр, чинивший кресла и бравший трёшку за любые «левые» работы независимо от сложности, стоял за плечом, когда делался макет «Деревянных коней» Абрамова. А бухгалтер Ракита, дающий «визу на мыло по требованию», участвовал в «Обмене» Трифонова. Тогда выходит, что библиотекарь, очаровательная Чара Ильинишна, – булгаковская Маргарита? Запахи, цвет и свет – подробности тогдашнего житья – Давид выхватил зорким взглядом. Хлеб, сало и чеснок на верстаке, кусок пола, обитый жестью в курилке, заточка стального жала для рубанка, зелёный крахмал для клёна и ярко освещённую сцену из темноты рабочего мостика под самой крышей. А если спуститься на землю, – он поражал трудяг знанием их забот и причуд. Его принимали за своего, отвечали взаимностью на любовь. То же и с актёрами. При внешней замкнутости, даже хмурости, он был очень домашний. Не в тяготении к уюту, а в желании чувствовать себя среди своих. В этом смысле у нас с Давидом было схожее прошлое, связанное с годами служения одному театру. По случайности отмеренное той же цифрой – тридцать лет. Можно ли рассказать, о чём мы молчали при встречах? Можно, но не нужно. Ему хватало знания о судьбе театра, где были ценимые им Китаев и Фрейбергс. А я не хотел его тревожить расспросами. Хорошо знал: нельзя не тосковать по театру, который строил и который был вторым или первым домом. Давид избегал разговоров о Таганке. При этом не скрывал любви к прежней способности театра жить по законам крепко сбитой артели. Как иначе, если он творил в неразрывной связи с ней? Всё так, но сложный путь любимовской команды стал для её сценографа-философа доказательством: запас «любовного напитка», которым театр жив, не бесконечен. Театр делают люди, а у каждого свой запас прочности. Служители превращаются (или их превращают) в служащих. Многих искушает попсовая свора, закладывающая душу за успех. Давид как-то назвал его вялотекущей гангреной, но есть одержимые, готовые отдать конечности, пусть без них, но на вершине. Иные оценили доход от целесообразных поступков. Стихия разъединения прокатилась по театру, изменив его строение, само устройство. С возрастом (а тут ещё распад страны) всё поляризуется. Или плотнее друг к другу, или параллельно. Разность отношения к людям, устремлений, привычек – сказалась. Юрий Петрович – блестящий лицедей, политик, импровизатор, не уважал день без сюжетной остроты. Он менял маски, как одежду: итальянский галстук, джинсовый костюм, или весь в белом, кашне шоколадного цвета… А Давид контрастным тонам предпочитал рабочую одежду, мятые кепки или шапки, избегал публичности и эффектных поз, не удивлял занятными выходками. Давид Львович Боровский никогда не суетился, в нём поражала спокойная уверенность человека, который уже осуществился – осуществил себя. Любимов – Боровский… Десятилетия выдающиеся театральные личности работали в связке. Без Боровского не состояться бы Таганке в том виде, в каком она вошла в историю, а без Любимова трудно представить судьбу Боровского. После Таганки он жил плодотворнее, чем сообщество без ребе. Ведь кроме пламенного мотора театру нужна совесть. Без неё он вертится шумно, но вхолостую. |