Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
|
Это уже не героизм средневековых героев, которые, рискуя жизнью, отправляются в путь, чтобы вести свои одинокие битвы; не героизм мучеников, противостоящих миру в надежде на мир загробный, который лучше и справедливее, – это героизм тех, кто, будучи пленниками обстоятельств, борется за выживание. Их горизонт – не загробная жизнь, не вечность, а завтрашний день. Жизнь – это не что иное, как жизнь со дня на день, и величайшие герои даже могут скрывать, что они на самом деле – пленники этого беличьего колеса. «Ныне нравы в литературном мире и книжном деле столь резко изменились, – пишет Бальзак в “Утраченных иллюзиях”, – что многие почитают за вымысел те огромные усилия, те подкупы, подлости, происки, какими добивались этих реклам издатели и авторы – мученики славы, каторжники, приговоренные пожизненно к погоне за успехом»[158]. Герои современной эпохи – жертвы – узники пожизненного успеха. Те же, кто пока еще свободен, то есть не добился успеха, жаждут лишь того, чтобы стать узниками. Ничего нет желаннее того, чтобы быть современным рабом. Это их невидимая армия и населяет площадь Карусель на фотографии квартала Дуайен. Реклама и объявления Преступники и продажные женщины. А также грабители, фальшивомонетчики, агенты, биржевые маклеры, акционеры железных дорог, прелюбодеи, торговцы недвижимостью, агенты по продаже билетов, актеры, журналисты, мальчики на побегушках, спекулянты, горничные, хозяева, лошадники, денди, носильщики. Их становится все больше и больше. В 1801 году в Париже было 547 000 жителей, в 1836 году – согласно переписи – уже 899 913[159], а в 1851 году – 1 174 000[160]. Все живут в одном и том же городе – да хоть бы и в одном и том же доме, – но каждый занят чем-то своим. «В Париже жильцам одного и того же дома ничего не известно относительно общественного положения их соседей, и это неведение служит верным доказательством бурного течения столичной жизни»[161], – пишет Бальзак в романе «Кузина Бетта», вышедшем в том же году, что и «О героизме в современной жизни», – в 1846-м. Десятилетиями ранее, летом 1801 года, Генрих фон Клейст, живший в Париже, описывал свои впечатления похожим образом: «Когда я открываю окно, я не вижу ничего, кроме бесцветного, вялого, поблекшего города с его высокими серыми шиферными крышами и бесконечными дымоходами, вижу немного башни Тюильри, вижу людей, о которых забываю, едва они завернут за угол. Пока что я знаю немногих из них, никто из них мне еще не понравился, и не знаю, найдется ли кто-нибудь, кто мог бы мне понравиться. Потому что в столицах люди слишком хитроумны, чтобы быть открытыми, и слишком утонченны, чтобы быть правдивыми. Они все актеры, дурачащие друг друга и при этом делающие вид, что ничего не замечают. Они хладнокровно проходят мимо друг друга; на улицах приходится пробираться сквозь толпу людей, которым люди той же породы в высшей степени безразличны; прежде чем успеваешь воспринять одно впечатление, оно уже подавляется десятком других; и все это время ты ни к чему не привязан и к тебе не привязан никто; все вежливо приветствуют друг друга, но сердце здесь так же бесполезно, как легкие на безвоздушном плато, и даже если из него и вырывается какое-то чувство, оно пропадает втуне, как флейта во время урагана»[162]. |