Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 49 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 49

Жюль Барбе д’Оревильи, великий диагност своего времени, написал в наброске портрета Жозефа де Местра в 1851 году, что литература более ранних эпох такой нетерпеливости не знала. «Я вижу в этом симптом смерти»[168], – сказал он, объяснив это тем, что писатели больше не чувствуют себя на своем месте.

Если литература хотела оставаться конкурентоспособной, она должна была быть в буквальном смысле дружелюбной к читателю, то есть популярной. На снимке Тальбота рекламу на брандмауэрах, давно исчезнувшую, можно даже рассматривать как разбитую на нерегулярные колонки литературу, своего рода авангардную визуальную поэзию, которая будет создана дадаистами в XX веке. Соперничество между первой и последней полосами газеты стало вызовом и для внутренних ее страниц: они тоже должны были служить прежде всего новизне. Притом изо дня в день, потому что того, что ново сегодня, завтра уже никто не вспомнит. Новости, подобно рекламе, уже заранее овеяны духом предстоящего исчезновения: если прежние объявления и возникнут где-нибудь, скажем, на брандмауэре за снесенным домом, прохожего в них привлечет не информационная их ценность, а своеобразная пульсация безвременья и уязвимости перед временем. Кроме того, грядущие поколения будут смотреть на них глазами мертвецов: глазами миллионов людей из самых разных слоев общества, разного происхождения, с разным уровнем образования, ежедневно проходивших по площади Карусель, читая то одну, то другую вывеску, или просто смотревших на них, не заботясь о том, что там вообще рекламируют.

Калейдоскоп

В 1814 году Луи де Бональд в письме к Жозефу де Местру жаловался, что душа француза пребывает в смертельном безразличии ко всему великому, благородному и возвышенному[169]. В 1830 году в «Красном и черном» испанский граф Альтамира говорит Жюльену: «Никаких подлинных страстей в девятнадцатом веке нет. Потому-то так и скучают во Франции. Совершают ужаснейшие жестокости, и при этом без всякой жестокости»[170]. Остается подождать еще два десятилетия, и Париж начнут рассекать на части.

Если мы посмотрим на фотографии построенных тогда бульваров и доходных домов, в первую очередь бросится в глаза однообразие. Всюду одно и то же. А что такое однообразие, как не жестокость без жестокости? Порядок, прозрачность, единообразие – бесконечные проспекты тянутся стрелой на многие километры, нигде нет ничего случайного; дома одинаковой высоты, окна всех домов расположены в одной плоскости; перекрестки спроектированы точно, площади безупречно правильны. Но то, что вытесняют и подавляют, появляется вновь в искаженном, извращенном виде. Под безупречной одеждой инстинкты и все более разрушительные фантазии так и ждут возможности вырваться наружу. Страсть тоже должна изживать себя.

Это и есть модернизация. Барон Осман начал сносить и перестраивать Париж относительно поздно, в 1852 году, хотя идея о том, что это должно случиться, витала в воздухе десятилетиями. Современный капитализм породил беспрецедентную смесь порядка и тлеющего под ним хаоса. Флобер еще в 1842 году писал в письме: «Ты родился в счастливое столетие: железные дороги бороздят пространства; плывут битумные облака и падает дождь из бурого угля, есть асфальтовые тротуары и деревянные мостовые, тюрьмы для несовершеннолетних преступников и сберегательные кассы для бережливых служанок, чтобы они могли немедленно разместить в надежном месте все, что украдут у своих хозяев» (письмо Эрнесту Шевалье, 19 марта 1842 года)[171]. Это счастливое столетие – эпоха современного капитализма, в котором все подчинено практической цели. Используя аналогию Жоржа Батая, XIX век выбрал плотины вместо версальских фонтанов – развитие производительных сил вместо удовольствий[172]. Конечно, от удовольствий этот век не отказался, но в соответствии с логикой утилитаризма работали и они. Альфред де Мюссе писал: «Я делаю то-то и то-то, значит, я развлекаюсь. Я заплатил столько-то золотых, значит, я чувствую столько-то удовольствия»[173]. Стремление к достижениям преобладает над всем, капитализм окутывает все, подобно огромной паутине. Всех подавляет идея и переживание времени, пишет Бодлер; и есть только два способа забыть этот кошмар, добавляет он, – либо за счет наслаждения, либо благодаря работе. «Наслаждение изматывает. Работа укрепляет. Давайте выбирать»[174]. Удовольствие – целиком отдаться моменту, который ведет к самопожертвованию. Работа – спастись монотонностью от непредсказуемости. Это делает тебя сильным, говорит Бодлер. Но сильны и шахтерские лошади, которые всю жизнь ходят туда-сюда по одному и тому же пути.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь