Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
— Яся, ты позавтракала? — Спрашивал он, и в его голосе, ещё хриплом от утренних совещаний, была та забота, та нежность, от которой у меня тёпло разливалось в груди, как чай с мёдом в зимний вечер. — Да, Стас. Каша. Ты сам велел. — Какую? — Овсяную. С ягодами. Как ты сказал. — Умница. — Пауза. — А кофе? — Пью. Прямо сейчас. — Покажи. — Что — покажи? — Сделай фото. Чашки. Я хочу видеть. Я смеялась — тихо, в трубку, зажав рот ладонью, чтобы не закричать от счастья, — и фотографировала чашку, и отправляла ему, и он отвечал смайликом, который был так несовместим с его образом акулы бизнеса, что я каждый раз думала: если бы его совет директоров это увидел, они бы упали со стульев. Второй звонок — в двенадцать. — Яся, выгляни в окно. — Зачем? — Просто выгляни. Я подходила к панорамному окну, босая, в его рубашке, с телефоном у уха, и смотрела вниз — на набережную, на реку, на машины, — и видела курьера на велосипеде, который махал мне рукой, держа в другой руке бумажный пакет, и я понимала: клубника. Снова клубника. Он присылал мне клубнику через день — свежую, крупную, тёмно-красную, пахнущую летом и солнцем, — и каждый раз я говорила: «Стас, хватит, я не съем столько», — и каждый раз он отвечал: «Ешь. Ты слишком худая. Мне нужны на тебе места, за которые можно держаться», — и я краснела, и смеялась, и ела клубнику, сидя на широком мраморном подоконнике, и сок тёк по пальцам, и город лежал подо мной, как ладонь, и я думала: я самая счастливая девушка на свете, и мне восемнадцать, и меня любит мужчина, который мог бы купить весь этот город, но вместо этого покупает мне клубнику и спрашивает, позавтракала ли я, и это — больше, чем все его небоскрёбы вместе взятые. Третий звонок — в три. — Яся, я считаю минуты до вечера. — Стас, ты на совещании. — Я в уборной. Совещание подождёт. Ты — нет. — Ты ненормальный. — Я влюблённый. Это хуже. — Пауза. — Что ты делаешь? — Пишу статью. Для университетской практики. Про инфляцию. — Про инфляцию, — повторил он, и я услышала, как он улыбается, — сидя в моей квартире, в моей рубашке, на моём подоконнике, с видом на мою реку. — Твою реку? — Фыркнула я. — Нашу, — поправился он, и в этом слове — нашу — было столько тепла, столько обещания, что у меня защипало в носу, и я прижала телефон к щеке, и прошептала: «Возвращайся скорее», — и он сказал: «Скоро, Яся. Скоро», — и повесил трубку, и я сидела на подоконнике, и смотрела на реку, и писала про инфляцию, и не могла сосредоточиться, потому что в голове была не инфляция, а он, и его голос, и его руки, и его запах, и вечер, который наступит через три часа, и ночь, которая наступит через шесть, и утро, которое наступит через десять, и в котором он снова будет рядом, и снова будет моим. Впервые в жизни я чувствовала себя абсолютно счастливой. Не «почти». Не «в целом». Не «если не считать того, что…». А абсолютно. Полностью. Безоговорочно. Так, как бывает только в детстве, когда ты бежишь по лужам в резиновых сапогах и не думаешь о том, что промокнешь, или в восемнадцать, когда ты лежишь в кровати мужчины, который старше тебя на двадцать шесть лет, и знаешь, что это безумие, и не хочешь, чтобы оно кончалось. Я писала статьи, сидя на мраморном подоконнике, и слова лились из-под пальцев, как вода, — легко, свободно, радостно, — и я думала: вот она, жизнь. Вот та самая, о которой я мечтала, когда ехала в поезде из своего маленького города, прижав лоб к холодному стеклу и глядя на убегающие поля. Вот та самая, ради которой я терпела общежитие, и стипендию, и подработку в клубе, и одиночество, и страх. Вот она. Здесь. Сейчас. В этой квартире. В этом городе. В этом мужчине. |