Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
А вечерами он возвращался. Я слышала его ещё до того, как открывалась дверь, — слышала лифтом, шагами в коридоре, тем особым ритмом, который был только у него: тяжёлым, уверенным, неотвратимым, как прибой. Дверь открывалась — и он врывался в квартиру, как шторм, как ветер, как всё то, что невозможно сдержать, — и я бежала ему навстречу, босая, в его рубашке, с волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, и он ронял портфель прямо в прихожей, срывал с шеи надоевший галстук — одним движением, резким, жадным, — и прижимал меня к стене, и целовал так, будто мы не виделись вечность, а не восемь часов, будто эти восемь часов были пыткой, ссылкой, смертью, и теперь он воскрес, и дышит, и живёт, и я — его воздух, его кровь, его жизнь. Его губы были горячими, сухими, с привкусом кофе и усталости. Его руки — сильными, нетерпеливыми, голодными. Его тело — твёрдым, напряжённым, пахнущим парфюмом и городом, и под этим запахом — им, тем самым, тёмным, древесным, моим, — и я вдыхала его, и таяла, и обвивала руками его шею, и чувствовала, как его пальцы зарываются в мои волосы, как его дыхание обжигает мою шею, как его сердце колотится под рубашкой — бешено, оглушительно, живо, — и думала: вот он. Вот мой мужчина. Вот тот, ради которого я готова на всё. На всё. На всё. Мы любили друг друга везде. На широком диване в гостиной — под шум летней грозы, которая налетела на Москву в середине второй недели, внезапная, яростная, ослепительная, как наша любовь. Молнии разрезали небо за панорамными окнами, белые, ослепительные, страшные, и гром сотрясал стёкла, и дождь хлестал по стеклу, как тысячи пальцев, барабанящих в дверь, — а мы лежали на диване, сплетённые, задыхающиеся, горящие, и каждая вспышка молнии выхватывала из темноты его лицо — его закрытые глаза, его сжатые челюсти, его влажную кожу, — и я видела его таким, каким не видел никто: обнажённым. Не телом — душой. Тем, что он прятал за костюмами, за деньгами, за статусом, за маской холодного девелопера, — и что теперь, в этой грозе, в этой темноте, в моих руках, было моим, только моим, и я хранила его, как хранят огонь в ладонях, боясь, что ветер задует, но зная, что не задует, потому что этот огонь — вечный. На тёплом полу балкона — поздно ночью, когда гроза ушла и небо очистилось, и звёзды высыпали над Москвой, как рассыпанные бриллианты на чёрном бархате, и город лежал внизу, мерцающий, тихий, наш, — и мы лежали на одеяле, которое он принёс из спальни, и над нами было небо, и под нами — бетон, и вокруг — тишина, и его руки на моём теле, и его губы на моей груди, и его шёпот в моём ухе: «Ты — моя вселенная, Яся. Ты — единственное, что имеет смысл. Всё остальное — декорации», — и я смотрела на звёзды и думала: вот оно. Вот то, о чём пишут в книгах. Вот то, ради чего люди живут, и умирают, и сходят с ума. Вот оно — настоящее. Живое. Моё. В огромной ванне — той самой, мраморной, глубокой, в которую можно было лечь втроём и не касаться стенок, — где вода была горячей, как его руки, и пахла лавандой и солью, и мы лежали в ней, обнявшись, и вода остывала, и мы не замечали, потому что внутри нас горел огонь, который был горячее любой воды, и его пальцы скользили по моей спине, по моим бёдрам, по моему животу, и я выгибалась, и стонала, и шептала его имя, и он отвечал — не словами, а прикосновениями, каждое из которых было обещанием, каждое — молитвой, каждое — признанием, и мы забывали обо всём на свете — о времени, о городе, о возрасте, о Эрике, о маме, о пропасти, о страхе, — и было только это, только мы, только сейчас, и вода остывала, и мы не замечали, и это было прекрасно. |