Книга Меня любил Ромео, страница 73 – Эль Вайра

Рука Ромео по-братски ложится мне на плечо, когда он опускается рядом, чтобы присоединиться ко мне в этом торжественном бдении.

Бенволио

Клянусь кровью Святого Петра, это была самая длинная ночь в моей жизни. Я сижу в траве в церковном дворе и жду, когда Розалина и Ромео выйдут из склепа. Мы с Виолой пристроились под тисом, и девочка с любопытством разглядывает надгробия, пытаясь читать эпитафии по слогам.

Безмятежные звуки летней ночи наполняют кладбище. Прохладная темнота подобна призраку, но я чувствую, что рассвет близится.

Розалина скорбит, но когда она выйдет, я буду здесь.

Странно, но к вони привыкаешь. А когда от стояния на коленях мышцы почти атрофируются, на смену покалыванию в ногах приходит новый, горький вид комфорта. Мы с Ромео сидим неподвижно, глядя на Джульетту.

Слезы режут мои уставшие глаза и заливают щеки.

— Ты плачешь из-за нее? — тихо спрашивает Ромео. — Или из-за себя?

Я не знаю ответ и просто пожимаю плечами.

— Скажи мне кое-что, Розалина, — шепчет он, и в его голосе тоже слышны слезы. — Расскажите мне что-нибудь о ней, о Джульетте.

— Она твоя жена, — мягко напоминаю я ему.

— Да. Моя жена.

Я поворачиваюсь и вижу, как он в отчаянии проводит рукой по лицу.

— Моя жена, — повторяет он. — И всё же… Я не знал ее. О, но я так любил ее! И буду любить всегда...

— Прекрати! — внезапно свирепею я. — Не смей так говорить!

Он вздрагивает и непонимающе таращится на меня, но я не могу остановиться. Мой голос гремит в тишине склепа.

— Ты, проклятый восторженный дурак, не смей так говорить! Что ты знаешь о любви, а?

Я вскакиваю с колен с неожиданной силой и сердито смотрю на него сверху вниз. Тычу пальцем ему в лицо.

— Ты, Ромео, любишь только глазами! — продолжаю я гневную проповедь, а потом сужаю глаза и опускаю взгляд ниже. — Глазами и другими частями своей анатомии!

К его чести, мальчишка краснеет, но это не может меня успокоить, и я хватаю его за грудки.

— Любишь? Ты ее любишь? — трясу его я. — Черт возьми, слово «любовь» должно оставлять мозоли на языке! А ты им разбрасываешься направо и налево! Ваше с Джульеттой безрассудство — издевательство над самой идеей любви!

Ромео жмурится, а я отталкиваю его от себя, чувствуя, что мои силы на исходе. Между нами повисает тишина.

— Что ты о ней знал? — холодно спрашиваю я.

Он задумывается на мгновение, а потом грустно улыбается.

— Она любила розы. Я слышал, как она говорила о них.

— А еще она любила ездить верхом и неплохо знала греческий, и она... — я издаю смешок, больше похожий на всхлип. — Ей понравился ваш инжир.

— Я тоже люблю инжир, — шепчет Ромео, и в его тоне есть что-то одновременно утешительное и мучительное.

Мы снова погружаемся в тишину, которая растягивается на минуты. Пылинки кружатся в спертом воздухе.

— Я хотела ее спасти, — говорю я, не вполне уверенная, что произношу этовслух. — Но у меня не получилось. Ничего не получилось. Я не смогла спасти ее, не смогла оживить Тибальта, не смогла влюбить в себя Меркуцио, хотя чуть не свернула шею, пока пыталась. Чего бы я себе не вообразила, я ничего не смогла. И никто и никогда не сможет, потому что невозможно отменить смерть.

— Ну, — пожимает плечами Ромео, — мою смерть ты отменила.

— Ты не был мертв.

— И Джульетта тоже.

— Нет, она хуже, чем мертва. Она умирает.