Книга Самый тёмный грех, страница 78 – Ноа Хоуп

Дана, сама того не ведая, стала частью меня, проросла в душе, стала моей плотью и кровью. И теперь её вырвали с такой жестокостью, что осталась лишь зияющая рана, от которой, я знал, я никогда не смогу оправиться.

Последний гвоздь в мой прогнивший, давно уже разваливающийся гроб.

Словно в замедленной съёмке, я вспомнил момент, когда она выбежала из дома, хлопнув дверью так сильно, что задребезжали стёкла. Я не сразу последовал за ней, и не потому, что не хотел; я просто не мог заставить себя действовать. Её ярость, её боль были осязаемы, вибрировали в воздухе.

Что я, этот эмоционально кастрированный ублюдок, социопат, запертый в клетке собственного безумия, могу ей предложить? Пустые слова утешения? Фальшивое сочувствие, которое я презираю?Они казались мне жалкими, как пыль под ногами.

Я уверял себя, что ей нужно время, чтобы остыть, просто побыть одной. Но пять минут превратились в десять, десять – в пятнадцать, а Даны все не было. Беспокойство начало пожирать меня, вязкое, липкое, как паутина.

– К чёрту «личное пространство»! – прорычал я, сжимая кулаки, принимая, наконец, решение, которое должно было быть принято гораздо раньше.

Сжав телефон в руках, я лихорадочно начал искать её по камерам. Сердце колотилось в груди, как дикий зверь, рвущийся на свободу, а холодный пот выступил на лбу. Но Даны нигде не было. Я проклинал мир вокруг, пока не наткнулся на запись, где она мчится по тропинке, ведущей к обрыву. Где, естественно, не было ни одной чёртовой камеры.

В тот момент внутри меня пробудился первобытный инстинкт, и я побежал, быстрее, чем когда-либо прежде. Мысли о том, что она может сброситьсяс обрыва, разрывали меня изнутри.

Нет, моя Дана не сделает это!

Но я всё равно нёсся по этой проклятой тропинке, как сумасшедший, не чувствуя земли под ногами, ломая ветви, спотыкаясь о камни, проклиная каждый чёртов сантиметр пути, отделяющий меня от Даны.

– Только бы с ней всё было в порядке. – повторял я про себя, как будто эта мантра могла стать заклинанием, способным предотвратить беду.

Когда я, наконец, добрался до неё, колени подломились под тяжестью ужаса, отчаяния, вины и осознания собственной беспомощности. Я рухнул на землю, не в силах отвести взгляд от её неподвижного тела, от этой жуткой, кровавой картины, от кошмара, который стал реальностью. Воздух застыл в лёгких, убивая всякое желание дышать, думать, существовать в этом бездушном, пустом мире, где нет её, моего ангела. А всё вокруг постепенно растворялся в пелене тьмы, в серой, безжизненной дымке, – мир, звуки, мысли – всё исчезло. Осталась лишь эта безумная, пугающая тишина, в которой существовало только мы двое: я и она, моя умирающая Дана.

Но вдруг… её ресницы дрогнули. Я замер, сердце забилось в бешеном ритме, и на долю секунды я подумал, что схожу с ума, что это галлюцинация, мираж, порождённый страхом. Но нет. Это было реально. Я бросился к ней и схватил её запястье, лихорадочно пытаясь нащупать пульс.

Слабый, едва уловимый, но… он был.

– Жива. – выдохнул я, и в этом одном слове, в жалком, хриплом выдохе, было больше эмоций, чем за все годы после смерти Эмилии. Страх, огромное, всепоглощающее облегчение, вспышка запретной надежды, и… неконтролируемая, ужасающая нежность. Но под этим всем, как ядовитый плющ, расползалась моя болезненная зависимость от неё, готовая задушить всё, что осталось в сердце, превратить его в прах.