Книга DARKER: Бесы и черти, страница 166 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

Свинью староста раздобыл быстро, лапу птичью тоже, по виду петушиную. И как свеи такое богатство упустили? Умел Мирон договариваться, тут уж не убавить.

Грязи кругом немерено. В грязь Мирон вложил полушечку, рубля пожалел.

На покушать репу подгнившую принес. М-да… Ну да ладно.

– Дальше чего? – спросил староста, когда Богдан закончил потрошить свинью.

С каждым мгновением сумерки давили все сильнее, поглощали звуки, стелили над просевшими могилками туман. Небольшая рябиновая рощица отгораживала погост от деревни, иногда оттуда доносились звуки одинокой ночной птицы. Мирон с каждым окриком оглядывался и крестился. Заброшенный погост – место дурное, на таком не стоит ночами промышлять. А вот же пришлось.

– Дальше бадью подставляй.

Мирон осторожно приблизился, подал бадью. Богдан снова сплюнул.

– Подставляй, говорю!

Староста нехотя сделал, что велено, напыжился весь. Богдан покосился на него:

– Не передумал?

Видно было, что страшно купчишке. И все же прежнего почета хотелось ему сильнее, раз мотнул курчавой головой. Как знать, куда Мирона лихо заведет. Куда оно заведет их всех.

Богдан затолкал потроха в бадью, докинул петушиную лапу, шмат грязи с монеткой. Привязал к бадье веревку, из трех сплетенную, и оттащил к колодцу, поставил на край каменной кладки.

– Кто копал-то? – спросил Мирон из-за плеча.

– Люди лихие. И кости их рядом. Оттого и лихо прижилось.

Или прижилось оно оттого, что бабка прикормила требухой. Или вечно тут обитало, дожидалось такой вот бабки. И такого вот Богдана…

Богдан осторожно подтолкнул бадью, припуская веревку. Очертания бадьи быстро поглотила чернота. Остался только липкий холодный смрад, который источала мерзкая подать. С глубины к нему потянулись запахи гнилой сырости и чего-то еще, прогорклого и склизкого. Стоило только вдохнуть его, тут же проникло в гортань, осело на языке густой кислой пленкой. Снова едва не вывернуло, но Богдан сдержался. Отошел от древнего колодца, дождался, когда раздался тихий плеск, и потянул на себя, приговаривая:

– В старом гнезде, на другой стороне птица сидит, клад сторожит. Ту птицу зову, беды скликаю… – Отдышаться пришлось, затяжелела бадья. – Мой род не тронь, дверь обойди стороной. Встань за околицей, верной неволицей стань.

Стало казаться, что из колодца сочится темень.

Бадья билась о каменные стенки, глухой клацающий звук устремлялся в разбухшее небо.

– А что за клад-то? – спросил Мирон.

Ладони точно огнем обдало, чуть не выпустил Богдан веревку.

– Чего?! – просипел. – Подсоби лучше. Тяжко.

Мирон руки в бочины упер.

– Нетуж, – сказал. – Я свинью притащил, петуха зарезал прежде положенного. Остальное давай-ка сам.

Собака, чего еще про него сказать. Наконец клацнуло у самой каймы. Богдан подошел, перебирая веревку руками, ухватил бадью, вытянул.

– И где? – спросил издали Мирон. – Где лихо-то?

Лиха в ведре не было. Не было и свиных потрохов. Петушиная лапа была, грязь была, потрохов не было. Богдан не знал, радоваться или бежать, так и стоял, глазами хлопая.

Закинул еще раз.

Потянул, приговаривая. В этот раз бадья еще тяжелее показалась. Вытянул, а в ней одна лапа петушиная осталась. Мирон отошел подальше.

– Чего там? – спросил он.

Богдан скинул бадью в третий раз. Слова сказал, начал тянуть. Веревка проскользнула раз-другой, под ладонями точно углей рассыпали.