Книга DARKER: Бесы и черти, страница 167 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

– Помоги, зараза! – простонал он, но Мирон с места не сдвинулся.

– Какой клад? Бабка чего про клад говорила? – спросил староста снова.

А Богдану не до болтовни. К веревке словно не бадья пустая привязана, а камень трехпудовый.

– Беды людские, – смог выдавить он. – Хворь. – Рванул веревку на себя, перехватил. – Война. Голод. – Перехватил снова. – И смерть.

Тело колотило от натуги, предплечья пульсировали, пальцы вовсе онемели. Богдан развернулся к колодцу спиной – так, чтобы веревка по плечу прошла, намотал конец на обе руки и что было силы пошел вперед.

– Богданушка… – промямлил Мирон. – Я, наверное, передумал.

– Поздно. – Богдан сделал еще шаг. – Поздно, Миронушка.

Он слышал, как там, позади, в темноте, деревянная бадья колотится о кладку. Как что-то тяжелое с влажным шлепком перевалилось на землю. Веревка резко подалась, и Богдан упал. Сел, поглядел на ошалевшего старосту.

– Я когда в острог пришел, свеи меня били и навозом кормили, то правда, – сказал. – А еще дочку вернули.

Сгусток черноты под ободом колодца шевельнулся, распрямил длинные конечности. Точно перья, измазанные дегтем, свисали с них чернильные ошметки.

Мирон стал отступать, кудахча что-то молитвенное, запнулся о мертвую свинью и упал.

– Замучили они ее до смерти, – продолжил Богдан. – Я хотел похоронить, как полагается. Но по-другому оно вышло, понимаешь.

«Внучкой мне будет, – нашептывало тогда из колодца лихо. – Отрадой, преемницей. А как захочешь увидеться, позови, как бабка звала».

Лихо поднялось, покачиваясь, схлынула с него темнота, подалась обратно вколодец.

Богдан смотрел на бледную фигуру и с каждым ударом сердца находил в уродливых, искаженных чертах сходство с дочерью. Ямочка на подгнившем подбородке, высокий лоб, теперь покрытый язвами, припухшая верхняя губа. Нижняя челюсть подрагивала, зубы запятнала гниль. Один глаз повернулся внутрь глазницы, так что наружу глядело сплошное бельмище. Второй запал, скукожился и почернел. Марья стояла совсем голой, ни исподнего, ни пеленки, в которую Богдан тело обернул, прежде чем в колодец бросить. Худая Марькина фигурка ссутулилась и головой слепо поворачивала.

– Батюшка, – произнесла Марья, и от звука ее голоса, скрипучего, жестяного, но все еще родимого, Богдана прошиб ледяной пот.

– Здесь я, – ответил, чуть погодя. – Здесь я, доченька.

Мирон закопошился возле свиной туши, ближе к Богдану подполз, зачастил в самое ухо:

– Богдан, ты это, слышь, пошли ее к свеям! Пусть выживет их, Богдан, пусть у них чума вскроется или еще чего. Слышь?!

Богдан слышал, но ответить не мог, смотрел на дочку. А Марька подалась к нему, шагнула кособоко.

– Покушать бы, батюшка, – молвила.

Мирон с Богданом переглянулись. Староста на миг задумался. Опомнившись, потянулся за репой, но быстро сник, и по тому, как задрожала у него нижняя челюсть, как расширились глаза, как тяжело, беспокойно заходила грудина, стало ясно, что Мирон догадался.

– Покушай, милая, – сказал Богдан, не отводя взгляда от старосты.

Мирон дернулся, пробовал бежать, но ноги его не держали, так что он полз. Полз и скулил, точно собака битая.

Марька задрала подбородок, вытянула шею. Мертвый глаз налился чернотой, а белый заворочался в своем ложе, обернулся зрачком наружу. Марька медленно ступила в темноту рощи, в которой скрылся староста. Очень скоро оттуда раздался вопль.