Книга Хранители Братства, страница 7 – Дональд Уэстлейк

В этот вечер острот я не слышал, хотя уличный Санта, звенящий колокольчиком и протягивающий прохожим кружку для собора благотворительных пожертвований, помахал мне, как коллеге. Немного поколебавшись, я улыбнулся в ответ и проследовал к газетному киоску, где продавец поприветствовал меня, как обычно:

– Добрый вечер, отец.

– Добрый вечер, – отозвался я.

Уже много лет назад я оставил попытки объяснить ему, что я не отец, а брат, не священник, а монах. Я не могу служить мессу, принимать исповедь, совершать последнее причастие, проводить венчание и выполнять другие религиозные ритуалы. Я – мужской эквивалент монахини: я – брат, она – сестра. Но для газетчика, судя по акценту, еврея, переехавшего в Бруклин из России, это было слишком тонким различием. После года, когда я, неделя за неделей, мягко поправлял его, я в итоге сдался и теперь воспринимал обращение «отец» просто как часть приятельского общения между торговцем и покупателем.

«Санди Таймс» всегда была довольно объемной газетой, но за два месяца до Рождества она становится просто необъятной, достигая порой толщины в сотню страниц. Обычно я останавливаюсь у мусорной корзины неподалеку от киоска и облегчаю свою ношу, выкидывая туда те разделы газеты, которые никому в монастыре не интересны. Несколько лет назад брат Флавиан, настоящий заводила, поднял вопрос: не является ли эта моя привычка формой цензуры? Но тот шторм давно утих, главным образом потому, что не имел под собой никаких оснований.

Раздел «Объявления» традиционно отправляется в мусорку, как и все рекламные приложения и «Недвижимость». «Путешествия и курорты» – туда же, поскольку философия «Таймс» касательно путешествий совершенно противоречит нашей. Этот раздел был главным аргументом брата Флавиана, пока он сам не признал, что не стал бы читать «Путешествия и курорты», даже если бы я их приносил. По просьбе братьев я сохраняю разделы «Новости», «Спорт», «Книжное обозрение», «Журнал», «Еженедельный обзор», «Искусство и досуг». Этой охапки страниц накануне Рождества хватит на всех.

И вот, немного облегчившись, я направляюсь домой. Этим вечером я размышлял о том, как неузнаваемо изменился этот район с тех пор, как Израэль Запатеро и кучка его последователей построили наш монастырь на арендованном участке бесплодной земли, окруженном фермами, лесами и небольшими, но быстро растущими, общинами. Вряд ли Запатеро узнал бы сейчас это место – втиснувшееся среди отелей и офисных зданий чуть ли не в центре Манхэттена.

Наша обитель расположена на Парк-авеню между 51-й и 52-й улицей, и город довольно сильно разросся вокруг. В двух кварталах к югу находится «Уолдорф-Астория», через дорогу – здание «Мануфактьюринг Гановер Траст», Сигрэм-хаус – в квартале к северу, клуб «Ракетка и теннис» – по диагонали напротив. Также среди наших ближайших соседей здание «Интернэшнл Телефон & Телеграф», Колгейт-Палмолив-билдинг и Левер-хаус. Наш маленький монастырь, зажатый среди всех этих дорогущих высоток, называют анахронизмом и, полагаю, так оно и есть. Но мы не против; нас даже забавляют суета и хаос внешнего мира. Они придают больше смысла нашему собственному молчанию и медитации.

Однако, должен заметить, я до сих пор не могу примириться с Пан-Ам-билдинг, торчащим над зданием Центрального вокзала, словно рукоять штыка, воткнутого в спину прекрасному созданию. За последнее десятилетие на Парк-авеню выстроили немало зданий, и хотя красота редко была частью изначальной задумки, большинство из них хотя бы чистые, аккуратные и безобидные, как выбеленная временем кость в пустыне. Лишь Пан-Ам вызывает у меня нехристианское раздражение, отчасти и потому, что у них неправильные представления о Странствии.^[5]