Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 96 – Людмила Вовченко

Породистых щенков покупали не для моды — для дела. За лошадьми приезжали люди, которые знали, что такое кровь и линия. И всё это происходило не в атмосфере базара, а в атмосфере достоинства: Маргарита не продавала с улыбками, она заключала сделки. Чётко. Спокойно. По правилам, которые установила сама.

Те, кто пытался «договориться по-женски» — подарками, намёками, сплетнями, — быстро понимали: здесь так не работают. И уходили, фыркая. Маргарита не удерживала. Удерживать она умела только то, что имело смысл.

Иногда приезжали новые лица. Иногда — старые.

Однажды в поместье снова появилась та самая сестра Лорана. Она уже не была той капризной девицей, которая требовала «прямо сейчас» и не понимала слова «нельзя». Жизнь, как выяснилось, умеет воспитывать даже самых избалованных. Но характер остался. Она вошла в зал, огляделась и сказала с видом человека, который оценивает новую декорацию:

— Ты, конечно, умеешь устраивать всё так, что хочется остаться.

Маргарита улыбнулась — спокойно, чуть насмешливо:

— Останься на неделю. Потом расскажешь, хочется ли тебе здесь работать.

Сестра Лорана поджала губы, посмотрела на брата и вдруг рассмеялась:

— Вы оба невозможные.

— Зато честные, — ответил Лоран.

Она приехала не одна. С ней была дама — из тех, кто умеет смотреть сверху вниз даже сидя. Дама спросила, почти не скрывая презрения:

— И выправда сами ведёте хозяйство?

Маргарита посмотрела на неё как врач на человека, который перепутал диагноз.

— Да, — сказала она. — А вы правда живёте так, что вам нечем заняться?

Дама уехала раньше, чем планировала. И больше не возвращалась.

Слухи ходили всегда. Это была часть эпохи, как запах свечей и стук копыт на камне. Говорили, что Маргарита «слишком свободна». Говорили, что она «слишком умна». Говорили, что её дети «слишком красивы», чтобы быть случайностью. Говорили даже, что она «колдует», потому что у неё меньше болеют и лучше рожают.

Маргарита не спорила. Она знала: спорить с глупостью — значит давать ей время. А время у неё было слишком ценным.

Она вкладывала его в другое.

В книги. В обучение. В людей.

У Аделаиды были учителя. Не «для приличия», а настоящие. Она училась читать так, будто открывала дверь. Училась считать так, будто строила мост. Училась держать спину так, будто уже знала: однажды её будут пытаться согнуть.

Жюльен рос так, что даже Агнешка — та самая, что не верила ни во что «новое» — однажды сказала, щупая его запястье:

— Этот будет крепким. И если у тебя в голове есть планы — делай их на него.

Маргарита подняла глаза:

— У меня в голове планы на себя, Агнешка.

— Тогда делай так, чтобы он унаследовал твой характер, — буркнула знахарка. — А не ихнюю дурь.

В такие моменты Маргарита понимала, что стала частью этого места. Не чужой. Не временной. Не «подаренной». А своей.

И всё-таки иногда прошлое пыталось напомнить о себе — не словами, не письмами, не людьми. Случайной фразой на ярмарке, где кто-то шептал: «это же она…» Случайным взглядом в городе, где кто-то узнавал в её лице тень прежнего статуса.

Она не боялась. Не пряталась. Просто жила.

Однажды поздней осенью, когда листья уже почти облетели, а в воздухе появилась та самая прозрачная холодная ясность, которая бывает только перед настоящей зимой, Маргарита сидела в кабинете и писала. Не письмо. Не отчёт. Список — как всегда.