Книга Сахар и снежинки, страница 23 – Кристин Каст

Несколько минут спустя она входит на кухню в пушистых розовых носках, подол футболки касается ее бедер, шорты свисают ниже колен.

— Выглядит хорошо, — мой голос звучит грубее, чем я намеревался. Вид ее в моем пространстве, утонувшей в моей одежде, кажется опасным во всех смыслах, будто она уже принадлежит мне, будто судьба тоже так решила.

Она смеется, дергая за подол.

— Не уверена насчет этого.

Я поворачиваюсь обратно к плите, прежде чем она сможет увидеть, что она со мной делает. Жар вырывается, когда я вытаскиваю противень. Обжаренныеброкколи и картофель шипят в масле. Я раскладываю овощи рядом со стейками, одну порцию для нее, одну для меня, и несу их к стойке.

Я чиркаю спичкой и зажигаю огарок свечи, найденный на полке, ставя его между нашими тарелками. Я говорю себе, что это просто для атмосферы, но правда глубже. Я хочу, чтобы она думала, что этот дом, этот ужин, что я, возможно, стою того, чтобы остаться.

Она взбирается на барный стул и берет вилку и нож. Когда она разрезает стейк, я задерживаю дыхание, внезапно испуганный, что забыл, как готовить то единственное блюдо, которое мне хорошо удается.

Она жует и издает тихое гудение.

— Вкусно.

Облегчение вырывается грубым выдохом, я беру в руки вилку.

— Говоришь так, будто удивлена.

— Так и есть, — признается она, ухмыляясь и отправляя в рот следующий кусочек. — Ты не любитель вина, и ты определенно не произвел на меня впечатление человека, который устраивает ужины при свечах.

— Обычно я один. И я не утруждаюсь зажиганием свечей для себя.

Она изучает меня, вилка замерла на полпути ко рту. Игривость исчезает с ее лица, сменяясь чем-то более мягким.

— Что ж, тогда я рада, что я с тобой.

Я сглатываю, опускаю взгляд на стойку, затем снова на нее.

— Ты не знаешь… — начинаю я, затем приходится откашляться. — Ты не знаешь, как приятно, что ты здесь.

— Знаешь, ты полон сюрпризов.

— Хороших, надеюсь.

— Самых лучших, — она делает глоток вина, ее улыбка кривая и беззащитная. — Ты готовишь. Ты рубишь дрова. Ты умеешь делать всевозможные вещи своими руками. И ты…

Она останавливается, проглатывает кусочек и делает еще глоток.

Я наклоняю голову.

— И я…?

Она быстро качает головой, но движение лишь привлекает внимание к румянцу, поднимающемуся на ее щеки.

— Ничего. Ты просто… ты позволяешь легко забыть, что за пределами этого дома существует мир.

Я не доверяю своему голосу, поэтому бросаю взгляд в окно. Последний свет дня просачивается сквозь снег, все еще цепляющийся за стекло, но легко заметить, что буря утихла и снегопад прекратился.

Вместо бури осталось лишь странное спокойствие, усмиряющее и меня, и моего волка.

Умиротворение.

Нет, нечто большее. Я… счастлив. Правда, до смешного счастлив впервые за более большее время, чем могу вспомнить.

Мы с Эмми некоторое время едим в тишине,которую нарушает только мягкий звон вилок и ножей о тарелки. Время от времени она смеется над чем-то, что я говорю, и когда это происходит, ее смех задевает что-то за ребрами.

Когда мы заканчиваем, я забираю ее тарелку, прежде чем она успевает пошевелиться. Она слабо протестует, пока я ополаскиваю их в раковине и убираю в старую посудомоечную машину, которая едва помещается под стойкой.

— Тебе не нужно делать все, знаешь ли, — говорит она, наливая себе еще вина в кружку.